Я уж и сам себя не узнавал в длинных стеклах витрин, вдоль которых я брел в никуда. В этих стеклах, сиявших огнями, проплывал, словно призрак, сутулый оборванный старец с седой бородой. Бывало, он долго смотрел на меня, я смотрел на него, и никто из нас не мог вспомнить: да где же он видел эту туманную тень человека?

Но неожиданный случай встряхнул меня, и я снова стал помнить все связно: как будто моя голова отдохнула за то время, что я провел в полубеспамятстве. Или, может быть, в ходе болезни наступила ремиссия – перед очередным погруженьем во тьму?

Но, как бы то ни было, я могу продолжать более-менее связный рассказ о своих похождениях. Иногда, впрочем, я спрашиваю себя: а зачем я все это делаю? Зачем провожу ночь за ночью в попытках припомнить все то, что случилось со мной, зачем пишу историю собственной болезни? Может, это всего-навсего придурь больного, и любой, кто найдет потом эти тетради, бросит их в печь?

Может, это и придурь. Но все дело в том, что я начинаю порой сомневаться в реальности собственной жизни. Мне кажется, ничего из того, что случилось со мною, на самом-то деле и не было. То есть не было ни болезни, ни скитаний по вокзалам и свалкам, ни жизни в вертепе разбойников (но это уж я забегаю вперед) – и что даже меня самого как бы вовсе и не было в мире. Только лишь записав, закрепив свою жизнь на бумаге, я могу быть уверен, что жил, и поэтому вправе теперь умереть.

Итак, продолжаю рассказ. Уже поздней ночью, в рассеянном свете ларьков и реклам, я шаркал обочиной грязной дороги в поисках места ночлега. Ни людей, ни машин не встречалось: окраина города будто вымерла.

«Не залезть ли в мусорный бак? – думал я, приближаясь к черневшим контейнерам. – А что, это идея: где гниение, там и тепло! Если зарыться в мусор поглубже, то до утра вполне можно и продержаться…»

И я начал заглядывать в ящики с мусором, выбирая, в какой бы из них мне забраться. После жизни на свалке бродильный, с кислинкою запах отбросов был мне даже приятен. Никакого смущенья по поводу несколько необычного места ночлега я не испытывал. «Эка невидаль: мусор! – рассуждал я, руками нашаривая места, где помягче. – А разве мы сами, все наши тела, обреченные смерти, не мусор? Вот я и сложу сейчас один мусор – к другому…»

Я уж совсем был готов лезть в контейнер, как из-за поворота дороги вылетел черный джип. Свет фар скользнул по мне и на мгновение ослепил.

Машина остановилась неподалеку, и из нее вышли трое. «Ну, это явно братва, – подумал я. – И какого рожна им здесь нужно?» Все как один коренастые, в кожаных куртках, стояли и ждали кого-то. Один из них все поглядывал на часы и ругался:

– Ну и где, блин, эти козлы? Забили стрелку на два – а уже четверть третьего!

Эта бритоголовая троица мне кого-то напомнила, словно я уже с ними встречался. Меня они не замечали – я для них был таким же отбросом, как и содержимое мусорных баков.

Послышался шум еще одной, приближавшейся из-за поворота, машины. Троица в кожанках как-то враз напряглась.

– Наконец-то нарисовались… – пробормотал самый нетерпеливый.

Подкатил точно такой же джип. Не глуша мотора, он притормозил, дверь открылась, на дорогу осторожно спустилась нога в черной лаковой туфле, потом раздалось два хлопка – и машина, взревев, унеслась по ночному шоссе.

Произошло все так быстро, как будто приснилось: и черный лоснящийся джип, и нога в черной туфле, брезгливо коснувшаяся обледенелой дороги, и хлопки выстрелов. Вот только один из троих уже не стоял, а лежал, и было видно, как снег под ним быстро темнеет. Двух его спутников словно ветром сдуло: я так и не понял, куда они подевались.

Не знаю, зачем я туда побежал? Сработал, наверное, старый врачебный рефлекс: «Видишь раненого – надо помочь!»

Я выдернул из его брюк ремень – и попытался затянуть жгут на бедре, выше хлюпавшей раны. Парень кричал и пытался меня оттолкнуть – а текло из него, как из поросенка. Нечем было как следует закрутить жгут, да и рана была высоко, почти в самом паху – так что кровотечение, кажется, даже усилилось. «Ну, понятно: вены-то я пережал, а артерий прижать не могу…» Оставалось одно: придавить перебитый сосуд напрямую. И я сунул кулак прямо в теплое месиво из лоскутов кожи, одежды и измочаленных выстрелом мышц.

Кровотечение вроде затихло. Парень тоже затих. Я чувствовал, как в мой кулак толкается бедренная артерия. «Хорошо, если перебита только глубокая, – я с трудом вспоминал топографию магистральных сосудов бедра. – А если общая или поверхностная – парень останется без ноги. Если, конечно, вообще останется жив…»

– Где вы там прячетесь, мать вашу?! – крикнул я в темноту. – Что же вы, ссыкуны, своего кореша бросили?

Из придорожной канавы, оглядываясь, наконец вылезли эти двое. Грязь стекала с их кожаных курток.

– За с-сыкуна ответишь, – пробормотал, заикаясь, один.

– Ишь ты, смелый стал! – хмыкнул я. – Ну-ка, быстро: в машину его!

Спотыкаясь и огрызаясь один на другого, они понесли раненого к машине. Я старался, шагая за ними, не отпускать свой кулак: потому что, едва нажим становился слабее, кровь текла снова.

Кое-как разместились на заднем сиденье.

– Ну и куда теперь? – спросил тот, кто уселся за руль.

– Как куда? До ближайшей больницы.

– До какой, б-блин, б-больницы? – закричал другой, нервный. – Валет полгода как в розыске. Засветится – ему сразу хана!

– Значит, сдохнет ваш кореш.

– Я т-те дам, сдохнет! Я с тебя, с-сука, шкуру спущу!

– Штаны сперва выстирай – ты уж, небось, обмочился.

Заверещав, этот нервный придурок хотел ударить меня, но его схватил за руку тот, кто сидел за рулем.

– Оставь его, псих! Ты же видишь: он знает, что делает, – водитель посмотрел на меня с уважением. – Ты кто, мужик? Фельдшер, что ли?

– Я доктор.

– Ишь ты! А чего, ну, в прикиде таком? Натурально – бомжара…

– Долго рассказывать.

– Ясно… Слушай, док: нам в больницу нельзя. Засветится – крышка Валету. Давай-ка я вас к Анатолию отвезу – у него есть, кажись, кой-какой инструмент. Ну, бинты там, зажимы…

– Вези куда хочешь – только быстрее!