Я не рассчитывал, что протяну хотя бы до Нового года. Оказаться в холодную осень без крыши над головой да без капли жира под кожей – шансов выжить не было. Различаться могли лишь варианты ухода: или, всего вероятнее, я бы замерз где-нибудь под забором, или отравился, распивая с таким же бродягой, как я, какую-нибудь жидкость для выведения пятен. Они, кстати, смешно назывались – «Максимка», «Кирюшка», и кто только придумывал эти названия?!

Смерти я не боялся, готов был отдать концы в любой день и час – но я не хотел помогать своей смерти, не хотел ее ни торопить, ни облегчать ей задачу. Я жил в лихорадочном, словно хмельном, состоянии: мысли путались, руки дрожали, и я часто беседовал то сам с собою, то с некой невидимой спутницей, чье присутствие рядом я постоянно тогда ощущал. Может быть, этой спутницей и была моя смерть – я не знаю… Но помню, что странный кураж владел мной тогда: я будто дразнил нерешительно-вялую эту старуху, которая все не решалась ухватить меня костяною своею рукой.

Я, кого уже все, кто когда-либо знал меня прежде, числили в мертвых, затеял со смертью какую-то словно игру и играл в нее с азартом умалишенного. Казалось, старуха с косою то ходит вокруг, то стоит за моею спиной – но что-то мешает ей сделать последний решительный взмах. «Чего ж ты, сестрица, боишься? – бывало, дразнил я ее. – Смелее, дуреха!»

Может, такое запанибратское отношение к смерти и приводило ее в замешательство? Во мне же ее непонятная робость вызывала досаду. «Вот незадача – и здесь не везет! – злился я. – У всех смерть как смерть и приходит всегда даже раньше, чем звали, – а моя оказалась застенчива, как гимназистка…»

В самом деле, там, где другой уж давно бы загнулся, я умудрялся остаться живым. Даже тогда, когда я, переходя реку, провалился под лед и меня затянуло течением, я сумел-таки, оттолкнувшись от дна и пробив головой ледяную непрочную корку, схватиться за прутья прибрежных лозин и по ним подтянуться на берег. Вот уж, воистину: кому суждено быть повешенным, тот не утонет. Задыхаясь, я стоял на четвереньках рядом с черной парящей водой, уносившей стеклянное крошево льда, и чувствовал странный азарт и прилив неожиданных сил. «Врешь, еще потягаемся!» – хрипел я, дрожа.

Морозы стояли такие, что одежда мгновенно схватилась коростою льда. Я встал, громыхая штанами и курткой – как будто они были из жести. Удивительно, но внутри ледяного гремящего панциря мне стало жарко. Только вот борода примерзала к груди.

Я побежал вверх по глыбистой обледенелой тропе. Одежда гремела; пар валил от меня, как от кухонной выварки. Дорога, взобравшись на пойменный склон, привела в дачный поселок: до горизонта тянулись ряды аккуратных игрушечных домиков. Здесь было так же безлюдно, как и на речном берегу.

Забежав во двор ближней дачи, я толкнул дверь, она распахнулась, и я ворвался внутрь домика. Дощатые стены, казалось, вот-вот рассыпятся от моего топота, хриплой одышки и кашля.

На столе я увидел записку. «Господа бомжи! – было крупно написано в ней. – Все, что можно было украсть, давно украдено. Пожалуйста, соблюдайте порядок и чистоту. Осторожнее с печкой! Заранее благодарны. Хозяева».

Я засмеялся – хоть зубы мои выбивали чечетку. Вот уж не думал, что кто-нибудь мне напишет письмо, да еще столь церемонное. «Ай да хозяева! Только что же вы не написали, где у вас спички?»

Спички обнаружились на подоконнике. Там же стояла и недопитая бутылка «Столичной», которую я, не раздумывая, перелил себе в горло.

В маленькой печке-буржуйке была заготовлена даже растопка: оставалось поднести спичку. А рядом лежала и стопка поленьев – так что уже через пару минут в печурке гудел и метался огонь.

Я разделся, развесил одежду на стульях и на печной, уже теплой, трубе. На себя, голого, было страшно смотреть: не человек, а какой-то анатомический препарат, состоящий из кожи, костей да седой бороды.

– Да, ожирение мне не грозит, – бормотал я, хмельной и голый, сидя на корточках возле гудящей печи. – А помнишь, как огорчался когда-то из-за лишнего веса?

Я думал о том, как играет судьба человеком: вот только что я тонул в зимней реке и почти неминуемо должен был пойти на корм ракам – теперь же, спустя четверть часа, я сидел возле жаркой печи и совсем не хотел умирать.

– Где ж ты, подруга? – с хмельною развязностью я окликнул свою постоянную спутницу, смерть.

Но впервые за долгое время я не ощущал, чтобы кто-то стоял за моею спиной. Вот разве там, за окном, за дощатыми стенками дачи, где все сильней задувал зимний ветер – там будто кто-то ходил и скреб по стеклу голой веткой.

– Накося выкуси! – показал я в окно свой трясущийся кукиш.