Один англичанин, не помню, кто именно, сказал: «Рай – это постель в библиотеке с окнами в сад».

Так вот и моя жизнь в доме Милы поначалу казалась райской. Постели было хоть отбавляй – до сих пор поражаюсь, откуда в нас, умиравших, бралось столько прыти? Любимые книги для чтения у меня теперь тоже были. А райский сад мне вполне заменял удивительный мир оврага.

К тому же и осень в тот год была золотая. По утрам на траве возле дома лежал сахарный иней; лучи восходящего солнца быстро слизывали его с еще зеленой травы, и иней тогда оставался только в тени – в той зябкой тени, которая, все сокращаясь, жалась к фундаменту дома и как бы тащила с собой сахар изморози.

С желтых лип, с красных кленов оврага срывалась капель. Можно было подумать, небесный маляр красит листья в багрянец и золото, в сурик и охру – и капает с листьев не просто вода, а избыток красок. Казалось, и небо раскрашивал сочною кистью незримый художник – и оно вот-вот тоже начнет капать синькой на землю…

Разве мог я в такие утра сидеть дома? Пока Мила спала, я шел погулять, чтобы полюбоваться на золото и синеву. Проулки и улочки приовражья и сам удивительный этот овраг, что врезался в старинный центр города, – это все составляло особенный мир, живописную смесь городских и природных пейзажей. Какая-нибудь незаметная тропка, цепляясь за корни заросшего склона, вела тебя вниз – и через десять шагов ты уже забывал о шумящем людьми и машинами городе. По оврагу можно было или подняться к рынку – туда, если честно сказать, меня не тянуло, и я появлялся на торжище только по крайней нужде – а можно было спуститься к реке.

Чаще всего я шел вниз, на заросший крапивой и тальником берег. Любая река, сколько помню себя, вызывала во мне состояние, близкое к трансу: тогда, долго глядя на перевитые струи реки, я забывал и себя, и свои злоключения. Всегда легче дышалось у сильной, живой, непрерывно текущей воды. Даже мысли о смерти здесь, на речном берегу, становились простыми и вовсе не страшными. «Ну, умру, – думал я. – Эка невидаль… Не я, как говорится, первый, не я последний. Пора знать и честь: пожил, поработал, как дай бог любому, да еще напоследок побыл и героем-любовником – чего еще ждать мужику? Теперь бы вот только уйти побыстрее, попроще – без поросячьего визга, как говорил один мой пациент…»

Илистый берег был топким, и выйти к воде можно было лишь там, где рыбаки набросали настилы из ивняка. Если рыба ловилась вчера хорошо, эти рыбацкие гати поблескивали серебром чешуи; там же, где клева не было, валялись только окурки да смятые пачки из-под «Беломора» и «Примы».

Усевшись где-нибудь на пригорке, на солнышке, я без устали мог наблюдать за рыбаками – тем более, что и сам рыбачить когда-то любил. Ловили здесь, большей частью, на закидушки, и бель – густера да подлещики – шла порою неплохо.

Очень разными были те, кто рыбачил. Молодые и старые, то одетые модно и дорого, то оборванцы навроде меня, рыбаки различались не только по возрасту или одежде, но и по темпераменту. Кто-то не мог посидеть и минуты спокойно, метался от снасти к снасти, то и дело перезабрасывал донки, меняя насадку; другой же часами сидел неподвижно и вставал лишь затем, чтоб смотать закидушки, помочиться в кусты да неспешно уйти восвояси.

Однажды я видел, как у пожилого мужика сошла крупная рыба. Кажется, это был лещ: что-то широкое, как поднос, заплескалось у самого берега – и раздался звон лопнувшей лески! Рыбак секунд пять стоял неподвижно, а потом вдруг упал на колени, прямо в жидкую грязь возле самой воды.

– Скотина безрукая! – слышал я его сдавленный крик. – Убить меня мало: я тридцать лет ждал такого леща!