Насмотревшись на рыбаков, я подумал: а почему бы не порыбачить и мне? Все равно я часами сижу у реки. К тому же и о пропитании надо было заботиться: не все же нам проживать инвалидную пенсию Милы да собирать по оврагу пустые бутылки!

Две закидушки я выменял на мешок стеклотары на рынке, где алкаши торговали разнокалиберной всячиной от потрепанных книг до гвоздей, инструментов и рыболовных снастей. А еще одну донку нашел у реки: прежний хозяин, как видно, поленился распутать ее и выбросил, даже не срезав крючки и грузило. А я никуда не спешил и постепенно расплел-разобрал этот спутанный ком из капроновой лески.

С тремя закидушками уже можно было рыбачить всерьез. Уловистые места мне были известны: не зря же я несколько дней наблюдал за местными рыбаками! С насадкой проблем тоже не было: покопавшись на мусорном склоне оврага, я набрал отличных червей.

– Ты зачем притащил эту гадость? – брезгливо поморщилась Мила, увидев наживку, кишащую в банке.

– Как зачем? Рыбу буду ловить.

– Ры-ыбу? Ну ты, блин, рехнулся! – расхохоталась она.

– Смейся, смейся, – ответил я. – Вот завтра посмотрим, кому будет смешно.

И первый же выход принес мне удачу. Утро, помнится, выдалось пасмурно-теплое, с дождиком. Рыбаков почти не было, кроме меня и еще старика с сизым пористым носом, который не столько ловил, сколько пил самогон да дремал, завернувшись в гремящую пленку.

Клев начался, едва я насторожил донки, подвесив на гибкие прутья лозин колокольцы. Густера, как известно, берет всегда смело, с уверенной длинной потяжкой. На первой поклевке колокольчик не успел и позвякать – удилище гибко согнулось, нырнув концом в воду.

– Не сорвись, не сорвись! – приговаривал я, выбирая тугую дрожащую леску.

Наконец через толщу воды я увидел проблески кувыркавшейся рыбы, потом, подняв лесу повыше, дал густере глотнуть воздуха – и потащил ее, одуревшую, прямо на илистый берег.

Пятую или шестую густерку я выводил уже поспокойнее; но все равно сердце прямо-таки обрывалось, когда колокольчик, подпрыгнув на леске, начинал тренькать взахлеб. Я даже дождь перестал замечать: мне было жарко и весело.

В ловле случались и паузы – видно, рыбная стая на какое-то время отходила от ямы, куда я забрасывал донки, – я тогда просто сидел и смотрел на рябую от мороси реку. Колокольчики донок чуть-чуть позвякивали, даже и безо всяких поклевок, от тяги речных, сложно спутанных струй. Стоило вслушаться в их перезвон, как начинало казаться, будто сама река хочет что-то сказать – что она словно ведет со мной утешительную беседу.

Но внезапно в то тихое звяканье врывался поспешный трезвон – и я, подскочив, бежал делать очередную подсечку. Даже того старика с сизым носом, что тихо дремал, накачавшись с утра самогоном, и то разбудила моя беготня. Сонный, он долго и тупо смотрел на мою возню с донками. Но потом, видно, лень пересилила: поплотней завернувшись в гремящую пленку, он снова затих под кустом ивняка.

Наверх, к дому Милы, я поднимался с тяжелым пакетом. Конечно, я вымок до нитки, иззяб, но радость удачной рыбалки согревала мне сердце.

– Ё-моё! – изумленно воскликнула Мила, когда я вывалил в таз тяжелые слитки серебряной рыбы. – Ну ты даешь! За что ни возьмешься – выходит по высшему классу!

Из голов и хвостов мы сварили уху, остальное пожарили – так, что улова хватило на три дня сытой жизни. Теперь уже Мила сама вызывалась нарыть мне червей и притащила откуда-то лоскут пленки, чтоб я укрывался им в дождь.

Правда, таких же удачных рыбалок уже не случалось, но я ни разу не возвращался с реки без улова. Уж чего-чего, а ершей-то, бывало, всегда на уху натаскаешь. Вообще, мне везло.

– Вот счастливчик! – завидовали мне местные рыбаки. – У тебя и снастей-то порядочных нет, а рыба прет к тебе, как дурная. Не жмись, борода, – открывай-ка народу секреты!

Я в ответ только посмеивался да просил поделиться крючками.

– Бери-бери, нам не жалко. – Рыбаки были люди добрые. – Может, и соточку выпьешь?

– Отчего же не выпить? Коли нальешь – так и выпью…

У воды почти всегда было людно, особенно в теплые дни: одни уходили, другие являлись на смену, и коловращенье людей у реки продолжалось до позднего вечера. Утром, еще в темноте, рыбаки занимали удобные выходы и песчаные пляжи; ближе к обеду проснувшиеся бомжи начинали обшаривать берег в поисках стеклотары; в конце дня к реке подходили рабочие ближних заводов, телеграфного и электромоторного, чтоб распить после смены бутылочку да потрепаться с друзьями за жизнь. Потом, ближе к ночи, к реке забредали влюбленные пары: женский смех, шепот, шорохи раздавались тогда в чащобе прибрежного ивняка. Чуть не круглые сутки река принимала гостей: на ее берегах всегда кто-то ел или спал, обнимался с подругой или караулил поклевку, палил костерок или просто смотрел на текущую воду.

Самыми шумными и веселыми изо всех, кого я встречал у реки, были парильщики. Городские старинные бани – судя по кладке, им могло быть лет двести – располагались в сотне метров от пляжа. Время от времени человек шесть распаренных мужиков выбегали из банных дверей и спешили к реке, чтоб упасть в посвежевшую к осени воду. От розовых лысин и плеч валил пар, и радостный гвалт оглашал речной берег. «Как бы это и мне постегаться веничком?» – думал я, с завистью глядя на древнее здание бани, на его занесенные паром оконца. Аж все тело мое начинало зудеть от желанья попариться. Но билет стоил сотню: откуда мне, нищему, было взять столько денег?

Помог неожиданный случай. Как-то в солнечный и почти жаркий полдень – хоть стоял уже самый конец сентября – я решил искупаться. Разделся и подошел к воде в то же самое время, когда к реке выбежали парильщики. На небольшом пляжике сразу сделалось тесно и шумно. Раскрасневшиеся мужики резвились и брызгались, словно малые дети. И я вдруг подумал: «А отчего бы и мне не вернуться сейчас вместе с ними в парилку? У человека в трусах ведь билета не спросишь – да и кто там нас будет считать?»

Кассирша, действительно, на меня даже не посмотрела – а уж в мыльном-то зале, скинув трусы, я и вовсе сделался неотличим от других мужиков. Оказывается, чтобы замаскироваться, всего-то лишь надо было раздеться.