В конце концов комнаты Милы приобрели вид довольно приличный. Все в квартире работало: электричество было, вода – как холодная, так и горячая – тоже, и канализация, после того как я прочистил ее куском жесткой проволоки, заработала тоже исправно. Во всяком случае, в туалет стало можно зайти, не зажимая нос от зловония.

И вообще, весь этот каменный дом у оврага был построен на редкость добротно и мог бы служить еще долгие годы. Кто сейчас кладет стены толщиной в два с половиною кирпича, словно это стена не жилища, а крепости? И кто набирает полы из толстенных, отлично подогнанных досок шириною в полметра? Дом этот строился словно бы для иной по размаху и наполнению жизни – могучей, обильной людьми, основательной и долговечной. Но, по злому капризу судьбы, жизнь в этом доме иссякла еще до того, как потрескались стены и прохудилась надежная кровля. Из восьми квартир были заняты только две: та, где жили мы с Милой, и еще одна, на втором этаже, где обитала угрюмая, напоминавшая павиана старуха.

Дом, как рассказала мне Мила, был предназначен на снос лет уж двадцать назад, и многие из жильцов поразъехались или поумирали, так и не дождавшись обещанного расселения.

– Осталась вот только я да Клеопатра Витольдовна.

– Как-как? Клеопатра Витольдовна? – переспросил я. – Ну и имечко: прямо-таки дама из рыцарского романа!

– А что ты думаешь? Мне рассказывали, что эта самая Клеопатра была редкой красоткой, и по ней сохло полгорода. Один полковник застрелился прямо под ее окнами, когда она ему отказала. Так и покатился в овраг, – захихикала Мила. – Только ножки задрыгались…

– Выходит, вы со старухой – две роковые красавицы?

– Что, и я тоже красавица? – улыбалась польщенная Мила.

– Конечно, красавица. Ну погляди на себя: неужели не хороша?

Я подталкивал Милу к настенному зеркалу. Потускневший старинный овал амальгамы отражал не просто такую же Милу, какой ее видели все, – худую, скуластую и вульгарную молодую особу – но создавал романтический образ восточной красавицы.

А когда, вскинув вверх руки, она начинала притоптывать и изгибаться в ритме медленного фламенко – нельзя было глаз оторвать от танцующей Милы. Танцовщицей она была удивительной: жаль, что я не могу передать на словах колдовство ее танца. Казалось, что все окружающее пространство начинает танцевать вместе с ней – что и стены, и воздух, и даже солнечный свет, пробивавшийся к нам через пыльные окна, начинают вибрировать следом за смуглой нагой танцовщицей…

Вообще, я все больше привязывался к Миле. Порою она казалась мне сущим ребенком – живым, непосредственным, очень смешливым, но порою в ней проступали черты настрадавшегося, много чего пережившего человека. Проживи-ка, действительно, жизнь сироты, с нелюбимой и злобною теткой, да еще попади в наркоманские сети, посиди на игле – и попробуй-ка после всего сохранить еще что-то живое в истрепанной жизнью душе и в измученном теле.

Может, я еще и потому так прикипел душой к этой девчонке, что порою казалось, мы с ней остались последними людьми на всем белом свете. Общаться нам было не с кем – Милы все сторонились, – и мы с нею жили как на необитаемом острове. Добывать кой-какую еду я умел – стеклянных бутылок в овраге валялось достаточно, да и Мила еще получала какие-то деньги по инвалидности, так что вопрос пропитания нас не особо тревожил. Мы проводили дни напролет, развалясь на тахте.

– Мы с тобой прямо как Адам с Евой, – смеясь, говорила она, – только Адам староват, а у Евы бурятская рожа…

Похоже, что Мила сама все сильнее привязывалась ко мне. Я все чаще ловил на себе ее восхищенный и преданный взгляд. По утрам, еще толком-то и не проснувшись, она уж тянулась ко мне, прижималась с кошачьим мурлыканьем, терлась щекой мне о грудь – а я, с напускною суровостью, бормотал:

– Милка, брысь! Дай поспать…

Спать, конечно, она мне не давала – да я уж и сам не хотел отпускать из объятий горячее гибкое тело…

До сих пор я не знаю: известно ли было девчонке, что я ее спас? Однажды я, правда, заметил, как та же цыганка, которая показала мне, где живет Мила, что-то ей объясняла, указывая на меня, – и как Мила смотрела в мою сторону с выражением крайнего изумления. Впрочем, мало ли что могла говорить наркоманке цыганка?

Но я и сам как-то проговорился. Мила где-то достала маковую соломку, сварила в кастрюльке, пока я ходил прогуляться, потом процедила и остудила отвар – и, невинно моргая, попросила ввести эту гадость ей в вену.

– Ты же, кажется, доктор? – Улыбаясь, она заголяла худую дрожащую руку. – Вот и покажи, как умеешь колоть.

– Ах ты, засранка! – Не сдержавшись, я шлепнул ее по щеке. – Я тебя зачем с того света вытаскивал?! Чтоб ты снова врезала от передозы?

– Дурак ты, Распутин! – Она потирала лицо, с сожалением глядя на бурый отвар, растекавшийся по полу. – Не все ли равно, от чего подыхать?

Потом она хлюпнула носом, утерла кровавые сопли – стукнул я ее все-таки слишком сильно – и спросила:

– Ну ладно, колоться нельзя – а курить-то хоть можно?

– Хрен с тобою, кури, – буркнул я. – Извини, не сдержался.

– Да ладно, чего там! – Мила уже расплывалась в улыбке. – Уж как меня только не били…

С тех пор она обходилась анашой и таблетками димедрола. Конечно, ее поначалу ломало, но она так боялась меня рассердить – вдруг я, вспылив, уйду? – что смогла пересилить синдром опиатной отмены. Возможно, что и болезнь помогала ей в этом: чахотка сжигала ее, и я видел, что Мила и так всегда словно под кайфом. Ее пересохшие губы всегда были полураскрыты, дышала она горячо, возбужденно, и ей – разбуди ее хоть среди ночи – хотелось всегда заниматься любовью.

Моя молодая подруга была ненасытна. Порой представлялось, что наша с ней жизнь превратилась в одно днем и ночью длящееся соитие – разделенное краткими промежутками сна. Помутненьем и бредом казался тот горький медовый наш месяц, что мы провели, почти не вставая с тахты. Находясь в одном шаге от смерти – по сути, уже умирая, – мы спешили насытиться тем, чем насытиться люди не могут: ибо жажда, которую мы так хотели унять, разгоралась только сильнее…