К Демьяну идти пришлось далеко, на другой конец свалки. Туман, розовея, курился над мусорным полем. Ноги скользили по глянцевым ярким журналам и пластиковым бутылкам. Несколько раз я едва не упал. Мусор к тому же пружинил, пакеты и тряпки цеплялись за ноги – идти было трудно.

– Осторожнее! – предупреждал Николай. – По свалке ходить навык нужен.

Разномастные свалочные собаки спросонья ворчали на наши шаги, поднимались и ленивой рысцой отбегали в сторонку. Николай дружелюбно подсвистывал им – и они, все до единой, виляли хвостами.

Псы в свой черед поднимали ворон и галок, ночевавших на гребнях мусорных куч. Птицы даже не то чтоб взлетали – они как-то боком отпрыгивали, пять-шесть раз хлопнув крыльями, и опять опускались на мусор.

По утренней свалке бродили и люди. В руках у них были палки, которыми те копались в отбросах, а за плечами пустые пока рюкзаки. Обитатели свалки работали, словно крестьяне на поле: неторопливо, старательно и методично собирали урожай. «Собиратели, – думал я. – Как с собирания разных кореньев-плодов начиналась когда-то жизнь человечества, так, похоже, она собирательством и завершается…»

Со стороны шоссе загудела машина.

– Вот дурак: хоть бы выключил фары – уж день на дворе, – ворчал Николай. – Всюду, куда ни посмотришь, одна бесхозяйственность…

Машина долго выруливала к месту разгрузки. Когда мусоровоз опростался и откатил, оставив кучу отбросов, к ней тут же кинулись люди. Чуть не вспыхнула драка: двое, рывшие кучу с противоположных сторон, одновременно потянули за красневшие в мусоре рукава, принадлежавшие, как оказалось, одной куртке.

– Пусти, одноглазый! – хрипел коренастый, в тельняшке, мужик. – Я ее первый увидел!

– Как не так! – закричал тонким голосом парень с пустою глазницей. – Люди добрые, вы поглядите: я эту куртку уже пять минут как держу – а он отымает!

Но тут оба заметили на спине куртки большую оплавленную дыру, тут же бросили спорную эту находку и как ни в чем не бывало продолжили рыться в отбросах.

– Вот этого я не люблю, – бормотал Николай. – Здесь же столько добра – зачем еще ссориться, драться? Вот дикие люди…

На взгорке у перелеска высилось бетонное кольцо, до половины вросшее в мусор. Торцы его были закрыты досками и жестяными листами – так, что получалось подобие чума с округлой бетонною крышей.

– Демьян, а Демьян! Мы к тебе! – закричал Николай, остановившийся на почтительном расстоянии.

Минут пять из укрытия не доносилось ни звука. Потом мы услышали кашель, кряхтенье. Заколыхалась цветная дерюжка, прикрывавшая вход, из-под нее показалась седая взлохмаченная голова.

– А, это ты, Николай… Чего надо? – прохрипел краснолицый с седой бородою старик.

– Да я, Демьян, это… Привел показать тебе нового человека. Хороший мужик: вчерась Федьке челюсть на место поставил.

Старик на четвереньках вылез из-под дерюжки и встал на кривые короткие ноги. Что-то звериное, львиное было в лохматой его голове и коренастом ссутуленном теле. Но взгляд поражал своей молодою и яркою силой. Казалось, он прожигал все насквозь – проникая в сокрытую суть, в сердцевину вещей и явлений. «Прямо ветхозаветный пророк!» – подумал я, с уважением глядя на старца.

– Так ты, стало быть, доктор? – прохрипел он, грозно хмуря седые кустистые брови.

– Да, доктор.

– Так-так… – Демьян смотрел мне прямо в глаза. – И теперь хочешь жить здесь?

– Нет, не жить. – Я сделал паузу, во время которой старик продолжал сверлить меня взглядом. – Доживать…

Он задумался, что-то решая – а потом важно кивнул:

– Хорошо, доживай…

Вытер лоб рукавом – похоже, короткая наша беседа далась ему трудно – и добавил уже совсем другим тоном, по-свойски:

– Мы тут все – доживаем…

Церемония представления кончилась тем, что Демьян, хлопнув меня по плечу, спросил:

– Звать-то тебя, доктор, как?

– Григорием.

– А по батюшке?

– Александрович.

Старик закивал головой: он словно заранее знал мое имя и теперь был доволен, что я сказал правду. Вдруг что-то лукавое промелькнуло в его глазах, и он предложил:

– А хочешь, Лександрыч, я тебе своего льва покажу?