Спать было очень тепло, несмотря на туманную звездную ночь. То ли груда углей на кострище согревала нас, спящих, то ли грело ватное одеяло, то ли, может быть, сами отбросы, покрывшие землю, создавали особую, как бы оранжерейную атмосферу. В самом деле: ведь мусор, который лежал слоем в несколько метров, продолжал разлагаться и тем согревал обитателей свалки.

Утром, открыв глаза и потянувшись до сладкого хруста в спине, – удивительно, но ушибы почти не болели – я приподнялся и осмотрелся. Шагах в тридцати от кострища, в слоистом тумане рассмотрел мужичка в длиннополом пальто и трех рыжих лис, вьющихся возле него.

– Алле-оп! – говорил мужичок, поднимал руку, и одна из лис, звонко тявкнув, вставала на задние лапы.

Дрессировщик ей что-то бросал, а лиса, смешно прыгнув и клацнув зубами, ловила подачку. Затем наступал черед следующей лисы, которая точно так же вставала на задние лапы, потешно перебирая передними в воздухе, и прыгала за летящим куском.

«Что за диво? – подумал я. – Или это собаки, а вовсе не лисы?» Но уж как-нибудь лис от собак я умел отличить: и хвосты, и острые рыжие мордочки были, конечно же, лисьи. Спросонья казалось, что я попал в сказку, в тот мир, где животные не боятся людей.

Дрессировщика я узнал: именно он угощал меня давеча ужином. «А где же Федор, мой пациент? И где женщины?»

Оказалось, что Федор спал неподалеку, в ямке, которую выкопал возле кострища. От росы и тумана его прикрывал большой лист картона. Он как раз выбрался из укрытия и поздоровался:

– Доброе утро!

– Привет! – отвечал я ему, раздувая огонь. – Ну как, челюсть болит?

– Так, за ушами чуть-чуть. А вообще все отлично: вас мне прямо-таки Бог послал…

Долговязый сутулый Федор был одет в клетчатый длинный пиджак, придававший ему что-то клоунское, а выраженье лица его было добрым, восторженным и виноватым. Я подумал, что Федор, скорее всего, сочиняет стихи – и, как потом оказалось, был прав.

К костру подошел мужичок-дрессировщик. Присев на корточки, он протянул к огню короткопалые руки и спросил:

– Каково ночевали?

– Спал как у Христа за пазухой.

– Вот и славненько, – улыбнулся мужик, шевеля культяпыми пальцами. – Одеялко-то я вчерась вон какое нарыл: хоть на снег, понимаешь, ложись. У нас тут, мил-человек, что хошь найти можно, хоть черта с рогами!

– А с руками-то что у тебя приключилось?

– Ишь ты, заметил. – И мужичок сам, как будто увидел впервые, посмотрел на свои короткопалые кисти. – Это история долгая…

– Так спешить-то нам некуда.

– И то верно. Ну, тогда слушай. – Он сел поудобнее, подвернув под себя полу пальто. – Работал я в цирке жонглером, и звали меня Эдуард Орлов…

Тут он засмеялся и замотал головой, словно сам же не верил собственному рассказу.

– Вообще-то, я Колька Заплаткин, такое мое деревенское имя-фамилия. Но директор цирка мне как-то сказал: «Слушай, Коль, а давай тебе сделаем этот, как его… псевдоним. А то смешно на афишах смотрится: Николай, мол, Заплаткин». Вот я и превратился в Орлова. Прямо так и писали: «Эдуард Орлов, артист оригинального жанра».

– Жонглер то есть?

– Ну да. Проработал я в цирке семь лет, а потом и случись со мной это несчастье. Приехал я в нашу деревню на свадьбу сестры. Я вообще-то не пил – где уж пить при такой-то работе? – но тут такой случай, нельзя отказаться. Гуляли дня три иль четыре, я точно не помню. Выпили, как говорится, все, что горит. И пошел я к приятелю, Вальке Попову, в соседний поселок. А морозище был – я те дам! Сморкнешься – сопля на лету замерзает. С Валькою мы еще что-то пили – а под утро, еще в темноте, я собрался домой. Ну, иду да иду, по морозцу-то: славное дело! А на выходе из поселка – у них там как раз детский садик – решил я в песочнице сесть, отдохнуть. Только сел на песочницу – ну, на бортик-то самый – да внутрь и свалился…

Николай показал, как он сел, как упал: показать ему было легче, чем рассказать.

– Очнулся: и кажется мне, что лежу я на цирковой, понимаешь, арене. Она же, песочница, – круглая… А встать не могу, меня ноги не держат. Ладно, думаю, как-нибудь уж до выхода я доползу: должен же, думаю, выход с арены-то быть? Ну, ползу и ползу, да руками по снегу – рукавицы-то я у Вальки забыл. Не поверишь: часа два по кругу проползал! Пока, наконец, в детский садик народ не пришел…

И Николай снова начал разглядывать свои куцые руки.

– Еще хорошо обошлось: только пальцев лишился. Но из цирка, понятное дело, пришлось уходить: какой же без пальцев жонглер?! Так что побыл я Орловым всего-то семь лет – а теперь я по-прежнему Колька Заплаткин!

– Скучаешь по цирку?

– А как же! Я вон и с лисами – видел, небось? – занимаюсь, по старой-то памяти. У меня был друг дрессировщик – мы даже общий работали номер – так я от него всяких хитростей и нахватался…

Пока мы разговаривали, Федор хлопотал у костра. В котелке уже крупно кипела, вздувалась буграми вода. Из картонной коробки Федор достал три железные миски, три ложки и три пакета китайской вермишели быстрого приготовления.

– Вот и завтрак, – сказал Федор и снял с огня котелок. – Возьмите половничек, им удобнее воду черпать.

Он старался всячески мне услужить.

– И где ты их только берешь, бичпакеты-то эти? – Николай зубами порвал упаковку и высыпал вермишель себе в миску. – Третий день ими завтракаем – аж надоели…

– А я две большие коробки на прошлой неделе нашел, – объяснил Федор. – Там срок хранения вышел, вот их и выбросили. Смешные, ей-богу: ну какой же у вермишели может быть срок хранения?

– Я ж тебе говорю, – обернулся ко мне Николай. – Здесь что угодно можно найти. На свалке, мил человек, не пропадешь. Ты к нам надолго иль как?

– Думаю, что пока поживу.

– Ясно. – Мешая ложкой в дымящейся миске, Николай ненадолго задумался. – Тогда вот чего: сейчас поедим, а потом надо будет к Демьяну сходить. Как бы, значит, представиться: так, мол, и так – человек хочет с нами пожить…

– А Демьян – это кто?

– Это, как бы сказать, самый главный у нас – ну, навроде смотрящего.

Какое-то время мы молча хлебали разбухшую вермишель. Потом я спросил:

– Ну а где ж ваши дамы?

– Бабы-то? Шарятся там где-нибудь. – Николай неопределенно махнул рукой. – Рыжей скоро рожать – так она, видно, место подыскивает. Как собака иль кошка, ей-богу…

Он засмеялся.

– А как она здесь оказалась?

– Рыжая? А ее мужик бросил.

– Как это?

– Ну как… Познакомился с бабой, повез отдыхать – не то в Сочи, не то в эту самую, как ее… Гагру. Ну, попользовался бабенкой в свое удовольствие – да и слинял. А ей, дуре, что делать? Ни денег, ни документов он ей не оставил. Ну, поплакала баба, да и решила добраться до дома как-нибудь на перекладных. Ну, попутками там, электричками – а где и пешком. А живет она – бог ты мой! – ажно где-то в Сибири…

Николай помолчал, вороша палкой угли костра.

– Да… Ну, а платить-то, понятное дело, ей нечем. Где украдет что-нибудь, где подол задерет: никуда не денешься, пить-есть надо. Так до наших краев и добралась, да и прижилась на свалке. Все думала: вот отдохнет да отправится дальше – а тут живот начал расти. Ну и задержалась пока – до этого, стало быть, до разрешения…

– А другая? – спросил я Николая. – Как она здесь оказалась?

– Тамарка-то? А она мужа убила. Он загулял от нее, а она его ножиком и саданула. Десять лет дали. А как отсидела да вышла – куда ей податься? Дети уж взрослые, знать ее не хотят – ты убийца, папашу нашего жизни лишила – таким, дескать, только на свалке и место! Так что, можно сказать, ее тоже любовь сюда привела…