Шатаясь, отплевываясь кровавой слюной, я стоял на гребне мусорной кучи и оглядывал поле, тянувшееся до горизонта. Все мое тело болело, но руки, ноги и ребра были, кажется, целы.

Смеркалось. Над свалкой в алеющем небе кружились несметные полчища галок, грачей и ворон. Там-сям курились дымы, и в этих дымах – или в ранних вечерних туманах? – бродили собаки и люди. Словно поле огромной, уже затихающей битвы лежало передо мной.

На дальнем конце, разгребая ножом и трамбуя железными траками мусор, деловито урчал красно-желтый бульдозер. Люди, бродившие по бесконечному полю, напоминали солдат похоронной команды, которые ищут убитых. Похоже, за тем же – за павшими в битве – сюда налетели крикливые полчища птиц, набежали собаки и даже облезлые тощие лисы: почти не пугаясь людей, они шныряли меж мусорных куч.

Я долго стоял и смотрел, пораженный всем тем, что увидел. По полю зажигались костры, а на меркнущем небе прорезались первые звезды. Обитатели свалки сходились к огням, в отдалении от которых бродили собаки. Вороний назойливый грай поутих, и стали слышны голоса, чей-то смех, звон посуды: можно было подумать, что это последние, уцелевшие в битве солдаты принимаются за вечернюю трапезу.

Даже песня послышалась вдруг от ближайшего ярко пылающего костра. Пел женский голос, высокий и сильный:

Я стоял, слушал песню и думал: «Иди-ка ты, Гриша, к костру. Где поют – там тебя не прогонят…»

При моем приближении песня затихла. Вокруг огня сидели четверо: двое мужчин, две женщины. Лица троих, озаренные бликами пламени, были видны хорошо. Носы и глазницы казались огромны, губы словно бы непрерывно кривились – но это все были игры огня. Четвертый, сидевший спиною ко мне, держался за голову и покачивался из стороны в сторону.

– Вечер добрый! – сказал я, шагнув в зыбкий круг света.

Какое-то время глаза всех внимательно изучали меня. Я молча стоял и смотрел на огонь.

– Ну, садись, коль не шутишь, – произнес наконец мужичонка с морщинистым добрым лицом и чуть подвинулся, освобождая мне место.

Я сел к огню. Напротив меня оказались две женщины: одна молодая, губастая, рыжая, а другая постарше, с костистым лицом. «Интересно, какая из них пела? – подумал я. – Скорей всего, рыжая».

Над костром висело молчание. Я не спешил его нарушать, по опыту зная: пустые, поспешно сказанные слова есть признак робости.

Потом перевел взгляд на четвертого, чье лицо прежде не видел. Рот молодого парня был широко раскрыт – он словно зевнул и не смог вернуть челюсть на место, а глаза были жалко-испуганы, как у побитой собаки.

– Что с тобой? – спросил я, но тут же сообразил, что сам он не может ответить. – Что с ним? – переспросил я женщин.

– А это он дюже большой кусок захотел откусить, – ухмыльнулась та, что постарше. – Пасть раскрыл – а салазки-то, вишь, и заклинило…

Несчастный поскуливал, тряс головой и показывал грязными пальцами в рот. Я ощупал его потное, мелко трясущееся лицо. Ну конечно: типичный вывих нижней челюсти, вещь не смертельная, но неприятная.

– Дайте каких-нибудь тряпок, – сказал я сидящим. – И палку подайте, вон ту.

Обмотав палку тряпьем и вложив парню в рот – чтобы он не прикусил мне пальцы – я приказал ему:

– Голову крепче держи!

Надавив что было силы большими пальцами на его коренные зубы, я отжал их книзу – и челюсть парня захлопнулась.

– Как медвежий капкан! – восхитился морщинистый коротышка. – Тебе, Феденька, палец в рот не клади…

Все засмеялись: парень, прикусивший палку и ошалело мотающий головой, выглядел в самом деле смешно.

– Ты, что ли, мил человек, будешь знахарь какой? – с уваженьем спросил мужичок.

– Вроде того… Тебе, друг, теперь только жидкую пищу, на пару недель, – обратился я к Федору.

– Это мы проследим, не волнуйся, – забормотал мужичок. – А ты б, дорогой человек, потрапезничал, может быть, с нами? А то Федькина доля – она ж все равно пропадает…

Ужинали картошкой, запеченной в дырявом ведре. Торопливее всех ела рыжая: еще не прожевав толком одну картофелину, она уж тянулась за следующей, разламывала ее на две дымящиеся половины, крупно солила и заталкивала, прямо с кожурой, себе в рот. «За двоих уплетает», – подумал я, а потом, присмотревшись, увидел, что она беременна. Под вязаной кофтой круглился живот, на щеках были бурые пятна, и, главное, взгляд был особенным: обращенным в саму себя.

Другая, с костистым и серым лицом, ела медленно, словно принуждая себя жевать и глотать.

– Тамар, а насыпь-ка мне соли, – просил ее мужичок и протягивал куцую кисть: на пальцах недоставало по одной-две фаланги.

Тамара молча сыпала соль из пакета в его ладонь. Мужичок ел, причмокивая от удовольствия. Потом вдруг схватил три горячих картофелины и стал ими жонглировать – с ловкостью, поразительной для его куцых пальцев. Все, глядя на это, смеялись.

«Вот так дела, – удивлялся я. – Тут и песни поют, и жонглируют: как не на свалку попал, а на концерт в дом культуры…»

Наелся я до отвала.

– Спасибо вам, добрые люди, – поблагодарил я честную компанию за сытный ужин.

– Что ты, что ты! – воскликнул жонглер. – Это мы тебе, мил-человек, должны быть благодарны. Правда, Феденька?

Федор молча кивнул, благоговейно взглянув на меня, и осторожно потрогал челюсть.

Осоловев от еды, я завалился спать прямо возле костра – а куда мне было идти? – и, уже засыпая, почувствовал, как кто-то заботливо накрыл меня одеялом.