Но что поражало, так это то, что среди нищей братии я почти не встречал удрученных, подавленных жизнью людей. Наоборот, все казались довольными собственной участью, и ни в ком я не видел ни воли, ни даже простого желания переменить свою нищенскую судьбу. Можно было подумать, что доля бродяги и нищего есть осознанный выбор людей, а никак не слепая, жестокая прихоть судьбы. Может быть, думал я, эти люди наконец-то нашли свое счастье вот именно в том, чтобы жить одним днем, не заботясь о будущем? «Бог даст день – Бог даст и пищу», – говорила покойница-бабка, и вот именно эта народная мудрость была девизом всех нищих.
И уж точно скажу, что веселых людей было среди нищих больше, чем среди моих прежних благополучных знакомых. Нищие были людьми, благодарными жизни за всякую малость. За то, например, что окончился дождь и теперь можно вылезти из-под навеса под свежее, как бы тоже умытое, солнце; или за то, что компания шумных подростков оставила после себя целую россыпь окурков и можно теперь закурить, да еще и позвать меня, проходящего мимо:
– Слышь, дед! Закуривай – я угощаю…
А разве, скажем, к еде, к куску хлеба насущного благополучные люди относятся с тем же трепетом и благодарностью, что и мы, нищие? Я, помню, видел старуху, которая целовала каждый кусок плесневелого хлеба, прежде чем положить его в рот; те же куски, что уже очерствели и были ей, что называется, не по зубам, она мокала в ближайшую лужу, и только потом заталкивала в беззубый и чавкающий рот…
Нищие были счастливы уже одним тем, что пока еще живы, что могут смотреть-любоваться на белый свет – а ведь это главная радость из тех, что дарованы нам. Дышишь, жив – вот и слава те, Господи; а уж если еще и кусок хлеба лежит в обтрепавшейся нищей суме и булькает в ней полбутылки вина – так какого ж рожна еще надо тебе, человеку?
Удивительно, до чего же меняется взгляд на людей и на вещи, когда круто ломается жизнь. Еще месяц назад я был всем недоволен, меня все раздражало и злило, я был сам не свой и даже подумывал: «А не оборвать ли эту постылую жизнь?» А теперь, когда я потерял все, что имел, и оказался в положении совершенно ужасном на обывательский взгляд – теперь мысли о самоубийстве казались мне просто смешны. «К чему торопиться, когда я и так очень скоро помру? – думал я, лежа где-нибудь за штабелями промасленных шпал, среди ржавых вагонных осей. – Нет уж, дудки: пускай смерть сама, если хочет, находит меня…» Но у старухи с косой были, видно, дела поважней, чем гоняться за мною. Я словно получил отпуск, отсрочку – причем отпуск не только от смерти, но и от жизни, которая подчистую избавила меня ото всех обязательств, долгов, от своей бесконечной докуки.
Возможно, я бы и дальше вел жизнь вокзального нищего – эта роль мне вполне подходила, и кочевая жизнь нравилась, – но судьба распорядилась иначе.
Если с нищенской братией я жил вполне мирно и серьезных конфликтов с коллегами у меня не случалось – то милиционеры на дух меня не переносили. Ну, казалось бы, чем я им досаждаю? Не кричу, не сорю, не валяюсь в бесстыдном каком-нибудь виде – напротив, веду себя благопристойней иных пассажиров с билетами и паспортами. Деньги, которые я собираю, ничтожны; и собираю-то я эти гроши неназойливо: просто тихо сижу, положив рядом шляпу-кормушку.
Но слуги порядка меня ненавидели: словно я всем своим образом жизни подрывал, ни много ни мало, устои общества. Стоило людям в форме увидеть меня – как они сатанели. Мусора не гнушались порой даже выгрести мелочь из моей нищенской шляпы – да при этом еще норовили меня обругать или пнуть: видимо, таким героическим образом они защищали интересы народа и государства.
Уверен, что в той неприязни, которую многие милиционеры испытывали ко мне, было нечто глубинное, генное. Они относились ко мне, как собаки-охранники к одинокому волку, который принес с собой нечто, псам совершенно чужое: дыхание воли и смерти. Охранники подозревали: в моем равнодушии к жизни, к ее призрачным благам кроется нечто такое, что их оскорбляет. Во мне они чуяли как бы иную породу и кровь – и сам факт моего существования был для них невыносим. Поэтому мусора и старались сжить меня со света. Это было похоже на травлю – сколько раз меня оскорбляли, пинали ногами, сгоняли с насиженных мест! – и моя жизнь становилась трудней и трудней.
Однажды я не стерпел, огрызнулся. Уж очень гнусна была эта жирная рожа в сержантских погонах, что, дыша чесноком, перегаром и потом, склонилась ко мне. Черный стриженый бобрик волос начинался почти что от самых бровей – а щекастое, туго набитое жиром лицо напоминало морду сонного хряка. Достать мою шляпу с земли ему помешал живот, и сержант задержался в полунаклоне с протянутой короткопалой ладонью в довольно комической позе.
– Ну?! – прохрипел он, буравя меня свиноподобными глазками.
Он, видимо, ждал, что я сам подам ему шляпу с монетами. И вот тут я не выдержал.
– Бог подаст! – твердо сказал я, глядя этому хряку в глаза.
– Что-о? – прохрипел он, не веря услышанному.
– Я говорю: Бог подаст! – повторил я громче.
Сержант медленно выпрямился, опираясь руками о жирную, в заскрипевших ремнях, поясницу. Я сидел, ждал, что будет: не бросаться же было бежать?
Мент шагнул мне за спину – и тяжелый удар повалил меня набок. «Дубинка! – успел я сообразить. – А сейчас будут ноги…»
Действительно, меня долго били ногами. На помощь сержанту подоспели его кореша. Корчась на грязном асфальте, я не мог сосчитать, сколько ног меня били. Кажется, ментов было трое. Я мог одно: согнуться во внутриутробную позу, прикрывая ладонями голову, а локтями мошонку – и ждать, пока эти трое устанут. Странно, но я почти не испытывал боли: видно, болезнь понижала чувствительность тела.
Потом на какое-то время я отключился. Очнувшись, услышал озабоченные голоса над собой.
– Он, часом, не сдох? – говорил, отдуваясь, один.
– А хрен его знает, – отвечал, тоже с хриплой одышкой, другой. – Мог и подохнуть.
– Ну и что же нам делать? Не вызывать же скорую?
– Да ты что, охренел?!
Трое, тяжко дыша, помолчали. Потом кто-то сказал:
– Может, на свалку его отвезем? Бросим в мусор, и пусть там валяется…
– Хорошая мысль! Пока нет никого – подгоняй-ка уазик.
Я нарочно не стал обнаруживать признаки жизни: не хотелось, чтобы меня добивали. Словно куль, меня затолкали в машину, а потом долго куда-то везли. Я лежал лицом вниз, на провонявшем бензином железе. Наконец машина остановилась – я затаил дыхание, – открылась задняя дверь, и меня за ноги потащили наружу.
– Раз-два, взяли! – скомандовал кто-то, и меня, раскачав, бросили.
Упал я на что-то мягкое. Полежав минут пять, осторожно открыл глаза: ни ментов, ни «воронка» видно не было.
«Ну что, опять надо жить? – словно кто-то подумал вместо меня в гудящей моей голове. – Если жить – значит, надо ползти…» Словно жук, перевернутый на спину, я задвигал руками, ногами и после нескольких неудачных попыток перекатился-таки на живот. Лежал я, как оказалось, на мусорном склоне.
Подтягиваясь на локтях, я долго карабкался вверх по коробкам и банкам, по глянцевым скользким журналам, по слизистым тряпкам. Мусорный склон показался мне бесконечным.