Так я превратился в железнодорожного нищего.

В это трудно поверить, но месяц скитаний по станциям и полустанкам был едва ли не лучшим месяцем моей жизни. В то лето по всей России стояла невиданная теплынь, и ночами можно было спокойно дремать хоть на скамейке, хоть на платформе пустого товарняка, застрявшего на запасных путях, хоть прямо на теплой земле, где-нибудь на станционных задворках. И то, что теперь мне везде можно было приткнуться, вздремнуть или просто так полежать, глядя в звездное небо, было так непривычно и ново после прежней затравленной жизни, которой я некогда жил. Мир, казалось, стал много добрее после того, как долго мучил меня.

И вообще, мне мерещилось, что я живу заново. Прошлое скрылось в тумане, и мне уж не верилось: а в самом ли деле была в моей жизни семья и больница, моя хирургия и поздняя, трудная, злая любовь?

Память мало-помалу ко мне возвращалась. Я вспомнил город, в котором я жил, вспомнил то, как меня ограбили в ночной электричке, – но это все было как будто с другим человеком, а вовсе не с тем, кто теперь, свесив ноги с платформы забытого товарняка, тихо смотрел на закат, догорающий над флюгарками стрелок…

Казалось, всю жизнь я был только железнодорожным бродягой, я знал только то, что меня окружало теперь: платформы, пути, стук колес под трясущимся полом вагона, станционные баки с кипяченой водой и прикованной кружкой – гремя цепью, я с наслаждением пил теплую воду – знал, как гнусаво звучат голоса диспетчеров, как лязгают сцепки трогающихся товарняков, знал еще множество запахов, звуков, предметов железнодорожного мира.

Лежишь где-нибудь в бурьяне, на задворках забытой всем миром станции, смотришь в звездное небо и думаешь: «Боже мой! Да когда бы еще я вот так полежал, поразглядывал звезды? Неужели возможно жить просто так, ничего не решая, не требуя ни от себя, ни от жизни? Ведь она, эта жизнь, и так скоро кончится – так зачем же ее усложнять?» Теплый воздух чуть слышно горчил креозотом и угольной пылью, с полей долетал запах сена, и дышалось так вольно, легко, как давно не дышалось. Словно вдруг сняли камень, лежавший на сердце, и я помолодел лет на двадцать. Порой забывал и про то, что я болен, что жить мне осталось недолго – наоборот, в эти теплые звездные ночи казалось, что жизнь моя только еще начинается.

Чем я кормился? Первые дни, конечно, поголодал; но нечаянный случай помог мне решить вопрос с пропитанием. Коротая часы на степном полустанке – ревизоры вытурили меня из электрички недалеко от Воронежа, – я подобрал зеленую мятую шляпу, валявшуюся на придорожном откосе. Ветер ли сдул ее с чьей-нибудь головы, или хозяин сам ее выбросил – кто знает? Но мне эта шляпа как раз пригодилась: начал накрапывать дождь, и я нахлобучил находку на голову.

Когда же я тронулся дальше – а в электричке, набитой битком, негде было присесть – я пристроился в тамбуре на полу и положил эту шляпу рядом с собой. Потом я заснул. Об меня спотыкались, ругались, но я крепко спал, убаюканный качкой вагона.

Очнувшись, увидел, что шляпа моя лежит рядом, а в ней – вот так штука! – поблескивают монеты и даже валяется смятая десятирублевка. «Ого! – едва не воскликнул я вслух. – Да этого хватит на хлеб и на банку какой-нибудь кильки в томате!»

Потом, когда перекусил и сбил самый острый голод, я повнимательнее рассмотрел свое отражение в витрине станционного магазина. Действительно, этому пугалу грех было не бросить монету. Седые волосы дыбом, в глазах лихорадочный блеск, впалые щеки покрыты щетиной, шея жилиста, словно куриная лапа, поперек щеки свежий шрам – одним словом, красавец! Да и костюм так засален, оборван, как будто меня нарядили нарочно, для роли какого-нибудь попрошайки на паперти. Я аж рассмеялся – настолько комична была моя внешность. «Неужели вон тот – это я? Да теперь, хоть бы я и вернулся в свой город, меня там никто не узнает».

Никакого смущения оттого, что я, доктор, теперь побираюсь, как нищий, я не испытывал. Эка невидаль: жить на милостыню! Да вся медицинская наша зарплата за всю мою прежнюю жизнь была не больше чем милостыней, жалкой подачкой, на которую только и можно было, что не помереть с голоду. А то, что нам сверх зарплаты приносили в конвертах благодарные пациенты, – разве это была не милостыня? Я, по сути, жил подаянием все время – и ничего, кусок не застревал в моем горле. Так чего ж мне теперь-то было стыдиться? Тем более эти-то жалкие гроши я отработал давно и с лихвой, честно отстояв в операционной двадцать пять лет.

Кроме того, я почувствовал: людям, которые так суетливо торопятся мимо, – им самим, может, важнее бросить мне в шляпу монету, нежели мне получить подаяние. Я это видел по их лицам, подчас как бы заискивающим передо мной.

Я, собирающий милостыню, проводил словно некий сеанс терапии: я утешал тех измученных жизнью людей, которые, нагибаясь, кидали мне жалкие гроши. Я словно им говорил: пока я сижу перед вами на пыльном асфальте – в вашей жизни все не так еще плохо, и вы, дорогие мои, далеко не последние люди на свете.

Поразительно: я, оборванец, расположившийся в ногах у шагающих мимо прохожих, ощущал в душе тайную силу и власть над людьми! Мне в моем положении смертника и изгоя терять было нечего, я и так опустился на самое дно – и уж этой-то, самой последней опоры из-под моих ног выбить было нельзя. Я наконец был свободен и ничего не боялся – а кто из людей, подававших мне милостыню, мог бы сказать такое про себя самого? Поэтому, даже сидя на грязном асфальте, я смотрел на людей как бы сверху, со странною смесью презрения и одновременно сочувствия к ним. Я вполне сознавал свою важную, древнюю роль: я был словно посредником между судьбой и людьми, что боялись взглянуть напрямую в ее беспощадно-бессмысленный лик.