Пара рельс, по которым я шел, разделилась надвое – я взял влево, – потом рельсы стали делиться еще и еще, впереди замаячили семафоры и стрелки: начинались предместья крупной железнодорожной станции. Клочья тумана плавали над флюгарками стрелок. Из переговорных трубок порой раздавался гнусавый голос диспетчера.

Я и так-то плохо соображал, а разветвления рельс, все эти стрелки, платформы, вагоны, на которые я натыкался, еще больше запутывали меня. Помню, там было много товарняков. Надписи на вагонных бортах казались абракадаброй: я совершенно не понимал смысла слов.

Как сомнамбула, я бродил вдоль составов, пролезал под вагонами на четвереньках – пару раз сильно ударился головою о сцепки – и все время пытался прочесть и понять то, что было написано на обшарпанных, пыльных вагонах. Но во всех этих «сорт.» и «цемент», «груз № 6», «с горки не пускать», «порожняк» и «огнеопасно» я не понимал решительно ничего. Словно я вдруг оказался в иной, незнакомой стране и не знал языка, на котором здесь говорят, не ведал вообще ничего о том мире, в котором теперь приходилось мне жить. Не отдавая отчета, чего я ищу, я переходил от состава к составу, проползал под вагонами – и чувство недоумения все нарастало.

Когда пробирался под очередным товарняком, стук буферов пробежал по составу, вагон неожиданно дернулся, и чугунный промасленный диск колеса придавил мне бедро. Правда, в ту же секунду колесо откатилось назад – так, что я даже не успел испугаться. Помню, я долго рассматривал жирную полосу смазки, оставшуюся на брюках, и трогал бедро: под кожей вздувался приличный кровоподтек. Странно, но мне совсем не было страшно, хотя я понимал, что был сейчас на волосок от мучительной гибели.

Я тогда осознал, что уже ничего не боюсь: потому что уже как бы умер и живу после собственной смерти. Сидя на жирной мазутной щебенке, я трогал ногу, которую только что выдернул из-под колеса, а лицо мое расплывалось в блаженной улыбке. Ко мне вдруг сошло небывалое чувство покоя – и, если б кто-нибудь видел сейчас мое изможденное, в ссадинах и кровоподтеках, лицо, видел улыбку на серых, в запекшейся крови, губах, он бы, верно, подумал: «Мужик или пьян – или спятил…»

Но я, в самом деле, был тогда счастлив. Несмотря на боль во всем теле, несмотря на то что я не понимал, где сейчас нахожусь, мне было очень легко, хорошо. Я как бы выпал в зазор между прошлым и будущим, и то тяжкое бремя, которое прежде лежало на мне, перестало меня угнетать. Я, можно сказать, завис в промежутке между жизнью и смертью.

Инстинкт подсказал, что не стоит идти к многолюдному, полному милиционеров вокзалу. Не то чтобы я их боялся, но я догадывался, что люди в форме, все эти охранники и ревизоры, таможенники и милиционеры – враги тому чувству покоя и счастья, которое жило во мне. Так дикие звери, наверное, чуют, где им угрожает опасность, и стремятся ее избежать.

Взобравшись на переходной мост, я увидел вокзальную площадь. Там тасовались машины и двигались люди – маленькие, как муравьи. Чуть поодаль был сквер: чахлый, мусорный, пыльный. За деревцами и лавками сквера тянулся пустырь.

«Где же прилечь отдохнуть? – думал я, озирая все это сверху. – Может, на лавочке в сквере?»

Вблизи привокзальная площадь оказалась еще ничтожнее, чем виделась сверху. Кусты желтой акации тени почти не давали, а вытоптанная земля была вся забросана мусором, битым стеклом и окурками. Но мне было не до капризов: завалившись под рыжий штакетник, в его полосатую тень, я заснул почти в ту же секунду, как лег.

Спал, наверное, долго: потому что, когда я очнулся, солнце светило уже с другой стороны, и я оказался на самом припеке. На четвереньках я переполз в тень чахлой акации, полежал там ничком, шевеля головой, разминая затекшую шею, и осмотрелся.

Пока спал, по скамьям и по пыльным газонам расселись цыганки. Их было не менее дюжины – да еще дюжина неугомонных, босых, голозадых детей копошилась вокруг матерей.

Вот молодая цыганка, вывалив смуглую грудь из глубокого выреза кофты, сунула мятый сосок лежащему на ее коленях младенцу – тот жадно зачмокал, – а сама тут же, казалось, забыла о нем. Оживленно о чем-то болтая с подругами, хохоча, она закурила, окутав себя и ребенка сиреневым дымом.

Вот другая цыганка, постарше, отойдя чуть в сторонку, поддернула юбки, присела – и тотчас раздалось тугое журчанье струи. Цыганки вели себя так раскованно, вольно, как будто единственной целью их было ничем не нарушить естественный ход своей жизни. «Вот так бы и мне, – думал я. – Пожить хоть последние дни на свободе – как эти цыганки…»

Одна из них порывисто встала и стремительно-легкой походкой направилась в мою сторону. Ее пестрые юбки взметали пыль.

– А я тебя помню! – засмеялась она, наклонившись и посмотрев мне в глаза. – Я ж тебе говорила, что наша судьба – это бешеный волк!

Я тоже помнил, что где-то видел ее – но только не помнил, где именно.

– Потрепало, однако, тебя… – задумчиво проговорила цыганка. – Но ничего, ты мужик сильный, терпи. А пока подкрепись!

Запустив руку в сумку, висевшую у нее на плече, цыганка достала большой ломоть черного хлеба и протянула мне.

– Ешь! – приказала она. – Помирать тебе еще рано.

Я хотел что-то спросить, но цыганка уже удалялась.

И я жадно, давясь, стал кусать хлеб, вкуснее которого, кажется, не ел ничего в жизни.