Конечно, мысли о том, чтобы вернуться, порой посещали меня: но они были вялыми и какими-то словно чужими – как будто касались другого совсем человека. Видно, то состояние мрачного и беспросветного тупика, в котором я жил последнее время, было настолько мне тягостно, что даже жизнь нищего и то была легче. По крайней-то мере, я теперь никому не мешал, никому не был опасен – и на душе моей было гораздо спокойней. Что теперь могло меня волновать? Вопрос о куске насущного хлеба да о крыше на случай дождя? Но это все были сущие пустяки: на пропитание я собирал без труда, а дождей в то жаркое лето и вовсе не было.

Зато я теперь был свободен от всех прежних пут, обязательств, проблем. Ведь все мы, живущие обыкновенную жизнь, плохо себе представляем, насколько нас душит мучительный груз несвободы, заботы, тревоги и страха. Мне, можно сказать, повезло: я как бы выпал из жизни и теперь, пока смерть еще не настигла меня, мог дышать и смотреть, говорить или думать с недоступной мне прежде свободой, с пронзительно-острым, живым ощущеньем прощального счастья.

И на что бы я мог променять это счастье, вернувшись домой? На тот ад, в котором я жил? Нет уж, думал я, дудки – я в ваши игры уже наигрался! Дайте мне хоть спокойно уйти – хоть последние месяцы провести на свободе…

Но прежняя жизнь, словно свора собак, продолжала меня преследовать. Так на одной из станций я увидел свою фотографию, на которой было написано: «Помогите найти человека!» Я долго стоял у доски объявлений и смотрел на того, каким был я когда-то. Тугая самодовольная морда с двумя подбородками смотрела самоуверенно, нагло. В ней не было ничего, даже отдаленно напоминавшего мой теперешний облик. «Вот и хорошо, – думал я, – меня теперь даже с собаками не разыскать…»

В те же дни, когда я встретился с собственным фотопортретом, меня ожидало испытание посерьезнее: встреча с Ольгой. Ну как тут не думать, что все в нашей жизни происходит не по случайности, а по какому-то высшему, нам недоступному плану судьбы?! Ведь вероятность того, чтобы наши пути снова пересеклись, была совершенно ничтожна – а вот, поди ж ты, я увидел-таки ее на перроне в шумной толпе возле южного поезда.

Я сидел, как обычно, в тенечке, положив рядом шляпу-кормушку, и неспешно рассматривал загорелую публику, что возвращалась из знойных краев. Вдруг почувствовал: мне стало нехорошо. Затошнило, потом зашумело в висках, взгляд куда-то поплыл – и я с трудом удержался, чтоб не упасть на затоптанный пыльный асфальт. И уже вслед за наплывом неожиданной дурноты передо мной прошла Ольга…

Она была в легком сиреневом платье, золотистый загар ее рук и ног был того же оттенка, что и рыжие волосы, так знакомые мне, и все в ней – походка, рассеянный взгляд, поворот головы – было каким-то прохладным, скользящим сквозь тесную суматоху перрона. Она прошла совсем рядом – подол ее платья едва не коснулся лица, а памятный запах духов накрыл меня, словно облако.

Несмотря на жару, меня зазнобило. Зубы стучали так громко, что мне было страшно: вдруг она обернется на этот предательский стук и тогда непременно узнает меня? Слава Богу, не обернулась и не узнала…

За ней, шагах в трех, шел ее спутник: тот смуглый красавец, которого я до сих пор ненавидел. Но лицо его было настолько потерянным и откровенно несчастным, что я, помню, злорадно подумал: «Что, милый, херово тебе? Похоже, херово… Ну что ж, не все коту масленица!»

В эти секунды я все видел с такою пронзительной силой, что мог бы, казалось, прожигать взглядом предметы. И Ольгу, которая медленно шла по перрону, я тоже внезапно увидел насквозь. То есть, буквально, я сквозь ее зыбко-сиреневый контур увидел вагоны, тележки, людей, что шагали за нею: неужели она была лишь миражом?

Потом, помню, тронулся поезд напротив и, волей-неволей мой взгляд стал нервически дергаться, провожая вагоны. Вслед за глазами задергалась голова, потом и все тело – последним, что я еще помню, был серый асфальт, по которому мелко стучал мой висок…

Когда я очнулся, перрон был пустым. Горячий асфальт жег мне щеку. Я медленно перевернулся, сел и потом долго ждал, пока раскачавшийся мир наконец остановится. Рядом со мной кто-то часто дышал. Поведя взглядом вбок, я увидел собаку. Она была черной, лохматой; ее взгляд – несчастным и бесконечно доверчивым. Непослушной, как будто чугунной, рукой я погладил ее. Она заскулила, лизнула меня – и я, помню, едва не заплакал от жалости к ней и к себе самому…