Я очнулся в канаве под насыпью, без сумки, без документов, без денег. Казалось, что я уже умер – раз больше не чувствую рук или ног и не вижу вокруг ничего.

Лежалось мне очень спокойно, и больше ничто не томило меня. Чего мне было жалеть? Той пытки, которая называется жизнью? Нет уж, спасибо: нажился, намучился – хватит…

Может быть, я бы так и заснул навсегда в той канаве, если бы не накатил оглушительный поезд. Он разорвал тишину и покой – его грохот, и вой, и огни пронеслись надо мной в темноте – и я осознал, что еще, к сожалению, жив.

Попробовал пошевелиться. Я словно вытаскивал из темноты одну руку, потом другую, потом ноги и голову. Телу, уставшему жить, не хотелось опять приниматься за это тяжелое дело. Копошась в придорожной канаве, я будто бы снова рождался в тот мир, из которого чуть не исчез.

Роды были нелегкими. Мало того, что болело избитое тело, но еще и кружилась, плыла голова. Наверное, я получил-таки сотрясение мозга. Едва попробовал встать, как меня повело, опрокинуло навзничь. Кажется, я опять потерял сознание – потому что, когда очнулся, уже рассветало. Было зябко и сыро. Наверх, в непроглядный туман, уходил склон щебеночной насыпи; с другой стороны от меня туман плыл по кочкам, по ржавой болотной воде. Что со мною случилось, я тогда вспомнить не мог – это уж сколько-то времени после я вспомнил вагон электрички и бритых парней в черных кожаных куртках.

Левый рукав пиджака был оторван, а в брюках, над правым коленом, зияла дыра: меня будто драли собаки. Хорошо еще, туфли остались на мне: а то как бы я шел босиком по щебенке?

На четвереньках я вылез наверх и побрел – спотыкаясь, шатаясь – вдоль рельс. Куда шел, зачем – совершенно не думал. В звенящей пустой голове не осталось ни мыслей, ни воспоминаний: я начинал жить как бы заново. Словно младенец, только что появившийся в мир, я мог лишь удивляться тому, что встречает мой взгляд. Вот я вижу перед собой ленту рельса, покрытого крупной росой: одна его сторона зеркально блестит, а по другой лежит ржавчина… Вот серые шпалы, все в радужных пятнах мазута… Щебенка хрустит под ногами, и острые грани ее ощущаются через подошвы…

Я споткнулся, упал, полежал между рельс, удивленно разглядывая бледно-зеленые листья перед самым лицом, а потом побрел дальше. Я забыл почти все из того, что я знал. Вот пролетела, треща, черно-белая птица с длинным хвостом – а я напрочь забыл, как она называется. Вот, сопя, пробежал странный серый комок. Я присел и потрогал его: комок дважды фыркнул, подпрыгнул, кольнув меня иглами, – и покатился по насыпи вниз…

О себе самом я помнил и знал так же мало, как и об этом комке серых игл. Кто я, откуда? Куда я бреду и зачем? Было лишь смутное чувство, что там, где я был очень-очень давно, мне было плохо, – а впереди, куда я, спотыкаясь, иду, мне будет легче.

Туман густел с каждой минутой. В его молоке утонуло и мелколесье по сторонам насыпи, и кочки внизу, и рыжие лужи болотной воды. Видны были только мокрые рельсы да шпалы, по которым я брел неизвестно куда.