Билетов на фирменный поезд не оказалось, и я решил добираться до Москвы электричками. Этот путь был подольше, с двумя пересадками, но, с другой стороны, куда мне было спешить?

Усевшись к окну в последнем полупустом вагоне, я поглядывал на перрон с опасением: вдруг милиция сможет настичь меня здесь? И только когда вагон тронулся и поплыл мимо будок, пакгаузов, стрелок, я вздохнул облегченно. Теперь-то уж точно никто меня не догонит, потому что ни одна душа в мире не знает, куда я отправился.

Электричка все дальше уносила меня от знакомых мест, ото всей прошлой жизни – даже, кажется, от меня самого, каким я был раньше, – и с каждой минутой мне делалось легче. Колеса вагона стучали ритмично: возможно, что именно этот ритмический стук исцелял от мучительной боли в висках. Через двадцать минут, безо всяких таблеток, головная боль стихла, и я мог спокойно, расслабясь, смотреть в заоконные сумерки.

«Надо же, как хорошо… – удивлялся я. – Быть может, все дело в том, что я нахожусь в пути? Из одних мест, где мне было плохо, уехал, до других, где, наверное, будет не легче, – еще не добрался. Меня пока нет нигде – вот в чем, наверное, штука…»

Я опустил стекло, и живой теплый воздух ворвался в вагон. Я жадно глотал его и не мог надышаться. А глаза отдыхали на быстро сгустившейся тьме, что плыла за окном. В ней проплывали огни деревень и поселков: они то пропадали за лесопосадками, то вновь появлялись, мерцали. «Наверное, там, где огни, – хорошо… – думал я, прижимая горячий свой лоб к напряженно дрожащей прохладе стекла. – Везде хорошо, где нас нет. Или наоборот: если нас нет – то везде хорошо?»

А потом я заснул. Тяжкий день так меня измотал, что мне не мешала ни неудобная поза, ни дрожь стекла под виском, ни сильная качка хвостового вагона. Кажется, смог бы заснуть и на пыточной дыбе – до того я устал за последнее время.

Но сон был тревожен: мне снилась погоня. Я убегал от кого-то по бесконечному коридору – все ближе и ближе был настигающий топот, – и все очевиднее было, что мне не спастись. Впереди был тупик с водянисто мерцавшим окном. И я догадался: надо прыгать в окно! Прыжок – и погоня отстала, а я, наслаждаясь покоем, поплыл в невесомости тьмы…

Когда я очнулся, вагон был пустым. Только в дальнем углу сидела компания: трое парней в черных кожаных куртках. Бляхи, пуговицы, заклепки их курток блестели, как чешуя; блестели и черепа этих бритых парней.

Вот они, все втроем, закурили. По вагону поплыл синеватый и едкий клубящийся дым. Мне эти трое, курившие в дальнем углу, почему-то казались единым, о трех головах, существом: так одинаковы были их куртки и черепа в жирных кожаных складках; они даже затягивались и выпускали дым из ноздрей как-то враз, шестью синеватыми струями одновременно.

И слаженность жестов, и дым, что окутывал их, и чешуйчатый блеск черных курток и, главное, полная их бессловесность – все это пугало даже меня, человека неробкого.

А когда эта троица встала и, чадя синим дымом, неспешно пошла по вагону – две головы впереди, одна сзади, – я оцепенел и не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой. До сих пор не пойму, что это было за наваждение и почему приближение трехголового этого зверя так гипнотически действовало на меня?

Подковы шести его ног мерно били вагонный трясущийся пол, чешуя металлических блях и заклепок блестела. Вот они – или он? – поравнялись со мной, дым окутал меня – и последним, что я еще помню, был вагонный заплеванный пол, вдруг взлетевший ко мне и ударивший прямо в лицо…