Голова кружилась, горло раздирала едкая горечь — последствие то ли вчерашних посиделок, то ли того, на что Серёга смотрел.

Пётр лежал на спине, устремив невидящий взгляд в небо. Его глаза, подёрнутые серой дымкой, которую никто, хоть раз её видевший, ни с чем не перепутает, — не отражали ничего. Тёмные мокрые волосы, в которых запутались мелкие травинки прибрежных растений, прилипли к его лбу и казались шрамами, располосовавшими лицо навсегда.

Серёга проглотил ком, бескомпромиссно подкативший к горлу, и обернулся. Она стояла в нескольких метрах от него, рядом с Верой, и тоже смотрела на тело.

— Ты! — Серёгин голос вырвался из груди хрипом. — Ты, стерва!

Чужие руки схватили его сзади и повлекли прочь, к дороге, где он и сел — прямо на мокрую землю. Рядом запричитала женщина. Вера, исчезнувшая на какое-то время, быстро вернулась и накрыла Петра простынёй, а потом подошла, опустилась рядом и аккуратно взяла Серёгу за руку своей тёплой, живой ладонью. Она что-то спрашивала. Он молчал.

Слова в голове распадались — звонко, быстро и насовсем. Мелькали какие-то лица, кто-то подносил к его губам кружку с ледяной водой — тонкую, с надколотым краем. Но он только отплёвывался.

Серёга поднял голову, только когда рядом затарахтели двигатели машин. Из первой вышли двое — молодой ещё совсем парень, крепкий и широкий в плечах и…

— Вот чёрт, — выдохнул Серёга.

Харитон тут же ободряюще похлопал его по плечу. Один из полицейских приблизился к ним и остановился, кивнув.

— Сколько лет, — безрадостно бросил Серёга.

— Много, — ответил участковый Старченко и пошёл к пруду.

Засновали люди, растянулась лента, замелькали чемоданчики, перчатки. Шуршание скотча, скрипы молний, сухие щелчки — всё это накладывалось на гул голосов, создавая ощущение беспокойного муравейника.

Серёга отлично помнил, когда Старченко приехал в село впервые, хотя с того дня прошло без малого тридцать лет. Тогда этот человек, теперь уже изрядно пополневший, поседевший и обзаведшийся непроходящей усталостью в глазах, был молодым и перспективным. Наверное. Кто ж его знает, как у них там всё устроено?

И эта повторившаяся картина отдалась в груди Серёги жаром: день, клонящийся к закату, пруд, подёрнутый ряской, толпа, тело. Только кто-то вокруг постарел, а кто-то не изменился ни на день. Трава у воды казалась всё такой же, и запах был тот же — тяжёлый, тинистый, как стоячее время.

Вот только у кромки воды лежал теперь не кто-то, а Серёгин друг.

Единственный. Самый лучший.

Где-то рядом уже затарахтел молодой полицейский — Серёга услышал краем уха, как тот представлялся — в таком-то звании Романов. Звонкий, уверенный, новый, чистенький, с характером. Пока ещё с характером.

Слышали что-нибудь? Где вчера были? Вы обнаружили? Как заметили? Кто вызывал? Вопросы долетали до Серёги ничего не значащими отрывками. Они звучали, как капли дождя по шиферу — часто, но мимо.

— Как Ваша фамилия?

— Жаворонкова, — почти пропела Марина.

Рядом дёрнулась Вера: Серёга заметил, как она напряглась, услышав эту фамилию. Он зажмурился, лишь бы не прислушиваться. Всё это было слишком знакомо — как старая песня, которую не хочешь слышать, но знаешь наизусть.

— Соседка, Марта увидела, — прозвучал через какое-то время сбоку голос Веры. — Я выбежала на крик. Когда поняла, что… Кто это… Позвонила в полицию. Нет, ничего не слышала, нет. Утром здесь проходила, но не заметила. Дождь сильный был днём, да.

Слова звучали правильно, по порядку, но в них чувствовалась дрожь. Серёге тоже задавали вопросы — он даже отвечал, но как-то сквозь туман.

Вы вчера пили? Пил. Лучше б спросил, когда я в последний раз не пил.

А он пил? Тоже пил. Тоже на застолье? Да. Много? Как все. И это много? И это много.

Давно вы его знали? Всю жизнь.

Он где проживал? У меня. Временно. Собирался уезжать скоро.

Ночью слышали что-нибудь? Нет.

Если бы слышал, остановил бы идиота.

— Максим, иди сюда! — окликнул Романова Старченко.

И тот исчез. Вера снова что-то говорила.

— Он утонул, — буркнул Серёга себе под нос, но знал, что Вера услышала. — Просто утонул. Сейчас заберут и уедут, как тогда.

— Как тогда? — переспросила Вера.

Но он уже снова замолчал. Пришёл Ярослав, протянул ему бутылку, и Серёга тут же отхлебнул, даже не поморщившись от горечи.

Когда вокруг стало прохладнее, Серёга наконец-то очнулся. Потянуло сыростью и железом. Двое полицейских говорили теперь с Григорьевичем:

— Да кто ж его знает-то? — восклицал Григорьевич. — Мы с дочкой в доме и во дворе весь день были, на улицу и не выглядывали. Да в голову бы никому такое не пришло! Вчера весь день смурной был, вот и… Вот дурак! — он горько отмахивался и переводил взгляд куда-то вдаль.

Григорьевич вытирал лоб платком, а руки у него дрожали — не от возраста, от другого. Романов начинал злиться — это было видно по его разрумянившемуся лицу. Он топтался на месте, сжимал пальцы в кулаки, нервно подёргивал ремень. Старченко смотрел не на Григорьевича, а сквозь него: он понимал, что всё это — фарс. Да все понимали. Кроме молодого Романова. И Веры, наверное.

Тишина вокруг стала плотной, как тесто, в котором завязли звуки. Это безмолвие нарушало только бормотание Григорьевича и треск радио из машины, оставленной у обочины.

Серёга помнил село столько же, сколько самого себя. Когда ребёнком был — была и компания, и друзья. Потом все стали разъезжаться, а он отучился и вернулся. Никогда он не понимал тех же Светку с Петром — что там такого в этих городах, что всех туда с неумолимой силой тянет?

Здесь всё всегда было понятно. Даже в юности, когда всё стало потихоньку превращаться в сегодняшнее положение дел — всё равно было ясно, что к чему. Может, это из-за того, что тогда ещё не стеснялись объясняться вслух.

А когда Петька засобирался в армию, а Марина… Сделала то, что сделала, всё переменилось окончательно.

У Серёги была жена — познакомились в техникуме. Женились, Петька тогда тосты говорил и невесту воровал. Дочка родилась. Петька её крёстным был. Всё было, хотя село менялось до неузнаваемости. А теперь Петька — вон он.

Серёга помнил, как жена умоляла уехать, кричала и говорила, что «больше не может так жить», плакала, в коридоре у стены стояла, руками за голову держалась.

— Это мой дом. Здесь я родился, здесь и умру, — отвечал ей Серёга.

Его жена плакала, собирала вещи, пеленала дочку. А потом за ней навсегда захлопнулась дверь. Буднично так — без хлопка.

Теперь закрылась и за Петром — не в буквальном смысле, но точно так же.

Серёга ни на секунду не засомневался, что именно случилось. Стоило этого ждать. Не нужно было рассчитывать, что Петька смирился и начал жить так, как будто долгих тридцать лет назад ничего не произошло. Пётр не умел забывать и закрывать глаза.

А Серёга умел. И возвёл это умение в культ.

— Вы серьёзно сейчас это говорите? — голос Романова звучал уже с другой стороны. Марта, сжавшаяся в комок, стояла напротив него, чуть не плача. Она прижимала руки к груди, силясь спрятаться — не от слов, а от того, что таилось за ними. — Вода его забрала? Что, русалка в ночи из пруда вылезла и песней его заманила? Женщина, идите, таблеточек выпейте, не мешайте!

Старченко аккуратно тронул Романова за локоть, но сильно верящий в себя молодой полицейский уже шагал обратно к пруду.

Сзади охала Соломонида, приговаривая, что всему виной их вчерашнее пьянство. Тон у неё был такой, что становилось ясно: она, собственно, всех предупреждала, а теперь просто констатирует факт.

Вера отошла и, размахивая руками, через забор что-то громко объясняла этому своему Диме. Если уж она про него не поняла — то и тут не поймёт.

— В смысле «всё»? — послышался от пруда голос Романова. — Да с чего ты решил, что он сам?

— Максим… — практически умоляюще отозвался Старченко, стоявший рядом с напарником и явно уговаривавший его вылезти из камышей.

Тон его стал тише, мягче — как у человека, который уже понимает, что кричать бесполезно. Но смотрел Старченко на Веру, и во взгляде его читалось то же, что Серёга видел в другом, обращённом на неё — так на неё украдкой глядел Пётр. Тоже колебался, объяснить или нет.

Романов, поскользнувшись, рухнул в воду. Дилетант. Брызги взлетели, на мгновение ослепив всех, кто стоял ближе. Где-то кто-то вскрикнул. Кто-то дёрнулся было к пруду, но замер — дурак сам залез, сам и вылезет. Старченко разразился потоком фраз, включающим реплики вроде «я старше по званию», «хорош» и «хватит позориться». Он почти не повышал голос, но каждая фраза ударяла.

Тут же рядом с ними материализовались Родионович со своей благоверной Дарьей Андреевной. Как всегда — появились из ниоткуда. Бабка что-то щебетала про «вымок, миленькой», похлопывая себя по подолу и причитая, как по бумажке. Родионович зазывал в баню — как на базаре: весело, с широким жестом. Старченко отрезал: «Не положено». Молодой огрызнулся: «Я в таком виде никуда не поеду».

Серёга поднялся и зашагал к дому. Не дойдя до крыльца, он со вздохом опустился на скамейку у калитки и молча смотрел, как Родионович с Андреевной ведут Романова к себе — в баню.

— Только разрешения спроси! — крикнул в спину напарнику Старченко, шедший за ними.

Он был раздражён, но уже без сил — этакий родитель, который повторяет в пятый раз и уже не ждёт, что его послушают. Романов даже не оглянулся.

Люди у пруда исчезли, только Марина стояла, не шевелясь, на своём крыльце, провожая взглядом чёрный мешок, уже убранный в одну из машин. Задние двери автомобиля закрылись, завёлся двигатель.

— Сестре его позвонили? — спросил Серёга у Старченко.

Не положено, конечно, было так спрашивать, но Серёга знал, что тот ответит. Они давно уже перешли ту черту, где «не положено» имеет хоть какое-то значение.

— Позвонил, — подтвердил Старченко. Кивок его вышел короткий, почти машинальный — как у тех, кто давно привык делать свою работу, даже когда та их уже не касается. — Вера эта давно тут?

— Дня три.

— Знает?

— Если не дура — разберётся. Вроде не дура, — Серёга снова отпил из бутылки.

Вера, закончив говорить с мужем, махнула рукой, развернулась и решительно направилась к Серёге. Шла быстро, тяжело дыша, и видно было: всё в ней за эти дни устало и вышло из строя, но пока держалось — на одной только злости.

— А ты не расскажешь ей? — снова заговорил Старченко.

— Зачем? — Серёга откашлялся. — Тебе рассказал, сильно ты мне тогда поверил?

— Извинялся уже, больше не буду, — покачал головой Старченко и зашагал к бане, как только Вера приблизилась к ним.

— Нормально я, — предвосхитил Верин вопрос Серёга.

Она была раздражена — даже ему это бросилось в глаза. Рукава вон закатала, дышит тяжело, руки подрагивают, раскраснелась, губы плотно сжала. Замечает, что с мужем что-то не так, только в слова эту мысль облечь не может. Серёга видел таких — непонимающих, неверящих — и не считал необходимым что-то им объяснять. Если дурак — такая твоя судьба.

Но эту девчушку Пётр зачем-то берёг. Сомнительное, конечно, поведение, с учётом того, что он ей продал дом, не рассказав, что это за место. Может, хотел потом, да не успел? А может, думал, что она сильная, справится?

— Ты ж знаешь, что если кажется, что человек переменился, то это тебя домовой дурит? — спросил Серёга.

У Веры опять округлились глаза. Ему подумалось, что только с таким выражением лица он её обычно и видел.

— Чего? — выдохнула она.

— Чтобы удержать, — пояснил Серёга. — Память тебе коверкает, чтобы не уехала никуда.

Он сказал это размеренно, как читают инструкцию — никакой мистики, только факт. Вера покосилась на бутылку у него в руках, а потом скрестила руки на груди и посмотрела вслед уходящим по дороге полицейским.

Все они боялись — так заведено было, так было положено. Серёга это прекрасно знал — они давно между собой договорились новеньких предупреждать. Хотя из тех, кто договаривался, уже и не осталось никого почти, а новенькие, что бывали раз в пятилетку, в первую же ночь уматывали. Только эта вон задержалась.

Серёга знал, что никогда отсюда не уедет. Он сросся с селом, стал его частью. Не жил где-то вне и не собирался пробовать. Зачем? Где родился — там и пригодился.

Серёга вообще не понимал людей, даже Петьку. Говорят не то, что думают, а думают не то, что чувствуют. Плутают сами в себе, как в чаще, и дорогу назад найти не могут — ни за год, ни за десять, ни за всю жизнь.

Он про себя всё давно знал. Вера вон посмотрела, ничего не сказала, а взглядом осудила. Ну, ничего. Он сегодня напьётся так, чтобы горе, поднявшись за край, вылилось на землю и в ней затерялось, а завтра встанет и об этой боли не вспомнит — дом позаботится. И будет Серёга снова жить. Много раз так было. Это уже, можно сказать, традиция. Плохая и рушащая слабую телесную оболочку, но традиция.

От людей непонятно, чего ждать. Клянутся тебе в вечной любви и уходят. Обещают приехать, а потом звонят и ссылаются на большую нагрузку на работе. Слушают, что после заката нельзя на улицу выходить, кивают, а от первого же шороха за печкой вылетают из дома, как оголтелые, в ночь. Говорят, что всё хорошо, а потом идут к пруду, когда ты уснёшь и не сможешь их остановить.

Как с людьми жить, Серёга не знал. С собой давно разобрался. А с этими всё было предельно ясным. Не нарывайся, уважай их правила, и будет тебе счастье.

А эта вон не понимала. Что там у неё в голове творилось — бог весть, не поделилась бы она — городская, с какой-то там интеллигентной профессией, гордая — с ним, местным алкашом.

Ну, пусть тогда увидит.

— Пошли, — он встал и, качнувшись, всё же устоял на ногах — по привычке. — Пошли, ментам скажешь, что в дом к тебе кто-то влез. Пусть разбираются.

Вера мгновение колебалась, а потом кивнула — без слов, которых у неё, кажется, уже не осталось: сгорели в горле, пока она спорила с Димой. Они пошли по дороге, что в иной день была прямой и ровной, а сейчас петляла, норовя подкинуть им под ноги какую-нибудь крошечную ямку или хитро положенный камушек. Вера взяла Серёгу под руку, и идти стало легче.

Когда из бани раздались бешеные крики, Серёга почувствовал, как Верины пальцы крепче вцепились в его предплечье. Он повернул к ней голову, взглянул прямо в глаза и сказал недрогнувшим голосом:

— Иди посмотри, — он увидел, что она чуть отпрянула от него. — И попробуй это объяснить.

Вера отпустила его и побежала туда, к бане. Серёга снова откашлялся и посмотрел на наручные часы — было полдесятого вечера. Секундная стрелка еле заметно двигалась, подтверждая, что время ещё идёт.

Если Вера после этого не поймёт и не уедет — точно хочет разобраться. Или совершенно неисправимая дура.

Но он хотя бы попытался.

И Петька будет спать спокойно.