Вера подбежала к невысокому забору и вцепилась в ограду пальцами. Старики-хозяева — Дарья Андреевна и Родионович — стояли у дома. Их взгляды были прикованы к участковому Старченко, словно к экрану телевизора, где шёл ужасный, невозможный фильм.

Старченко, налившись злостью и тревогой, с лицом, сжавшимся в маску безысходного бешенства, с силой бил ладонью по щекам молодого напарника, который лежал на траве у входа в баню. Руки у Романова были раскинуты, тело подёргивалось судорогой, а его волосы прилипли к вискам от испарины или от банной воды — теперь уже было не разобрать.

— Максим! — слова Старченко надрывно трещали в тишине. — На меня смотри, на меня!

Парень смотрел — но не на участкового. Его мутный взгляд упирался куда-то вбок, в чёрный провал дверного проёма бани, а рука, вытянутая вперёд, дрожала. Он тыкал пальцем в темноту, пытаясь что-то сказать, но язык его путался, выдавая только бессмысленные, сиплые мычания.

— Что случилось? — Вера, не дожидаясь разрешения, вошла в калитку и, минуя оцепеневших хозяев, быстро приблизилась к полицейским. — В бане что-то?

— Стоять! — рявкнул сзади участковый, но было уже поздно.

Вера вошла в баню. Она ничего не видела — тьма внутри была непроглядной. Было влажно, душно, пахло какой-то травой, псиной, тухлой сыростью, нагретым железом и гарью — запахи сцепились в её горле, мешая дышать. Вера непроизвольно потянулась к стене, надеясь найти выключатель, но пальцы нащупали только тёплое, шероховатое дерево. А разве в бане бывает так жарко при входе? Обычно ведь только в парилке.

Вера вдруг почувствовала, что ей не хватает кислорода: грудная клетка сжалась, и вдох получился коротким. Глаза начали привыкать к темноте и различили вокруг очертание каких-то вёдер, умывальник и диванчик у дальней стены. Вере показалось, что в той стороне что-то задвигалось. Она уже собиралась сделать шаг вперёд, хотя каждый мускул в теле противился этому движению, когда её кто-то резко схватил за шиворот и выдернул обратно — на улицу.

Вера оступилась и чуть не упала на землю, но устояла. Она жадно глотнула ртом воздух, в лёгкие ворвался прохладный поток, и от резкого контраста её затошнило, а по всему телу пробежал спазм.

— Нельзя без разрешения входить! — проревел Старченко.

Вера, оглядевшись, наконец рассмотрела, что сталось с Романовым. Он так и лежал у порога: бледный, взъерошенный, мокрый до нитки, без кителя, в порванной отчего-то рубашке.

— Да что тут случилось? — выдохнула Вера.

Участковый поднял напарника, подтащил к стене и усадил — тот висел у него в руках живой тряпкой, а как только оказался на новом месте, принялся раскачиваться из стороны в сторону.

— Нельзя после девяти в баню, нельзя! Говорили же! — кричал Старченко. — Я на часы не посмотрел, но сказал же: попроси разрешения! А вы чего уставились, черти? — воскликнул он в сторону, где стояли Дарья Андреевна и Родионович, и вдруг… Закрестился. — Отче наш, Который на небесах! Да святится имя Твоё, да приидет Царствие Твоё; да будет воля Твоя и на земле, как на небе…

Рука его двигалась торопливо, крестное знамение получалось рваным. Вера отшатнулась от него: да не может быть! Он правда молится? Она обернулась, чтобы посмотреть на хозяев, но их уже не было у дома. Наверняка ушли подальше от обезумевшего участкового.

— Смотрело, визжало, — лепетал Романов, шаря глазами вокруг себя, не находя на чём сфокусироваться. — И как кинется, как кинется!

Старченко обернулся и перекрестил его. Романов затих и устремил взгляд в пустоту перед собой. Лицо его переменилось, и он улыбнулся — совсем по-детски.

— Ты совсем, что ли, ничего не понимаешь? — Старченко повернулся к Вере. Казалось, ещё немного, и он подойдёт, возьмёт её за грудки, поднимет и встряхнёт. — Правила тут — есть правила, не дойдёт никак, что ли?

Вера даже не смогла возмутиться, что полицейский ей «тыкает» — так много злобы и паники было в его тоне.

— Да Вы в себе вообще? — Вера и сама не поняла, откуда в ней взялось столько гнева. — В скорую надо звонить, а Вы креститься вздумали!

— Какая тут скорая? — прошипел Старченко. — Что они сделают?

— Да как же?.. — Вера указала на Романова. — Человеку помощь нужна, что с Вами не так?

— Слушай меня внимательно, — Старченко ткнул в Веру пальцем, и она замолчала. — Ты тут сколько, три дня? А я сюда тридцать лет езжу. Тридцать! — он зажмурился, а потом снова распахнул глаза — взбешённые, но совершенно точно не безумные. — Тебе не рассказали ничего? Про девку, которая в пруд сиганула, а через сорок дней вернулась? Про детей, которые не растут? Про ведьму, которая порчу наводит?

— Да Вы с ума сошли! — крикнула в ответ Вера. — Не может такого быть!

— Может, — отрезал участковый. — Поймёшь — живой останешься. А теперь — вали домой в темпе вальса, а ещё лучше — машину заводи и катись отсюда на все четыре стороны, если не веришь. Не поверишь — сдохнешь или слюну до конца жизни будешь пускать, как этот, — он махнул рукой назад, на Романова.

Вера хотела что-то сказать, но Старченко сделал к ней шаг, и она едва ли не отпрыгнула от него.

— Вон пошла! — закричал участковый. — Чтоб я тебя больше здесь не видел!

Вера развернулась и быстро зашагала прочь — не потому, что ей велели, а потому что не могла больше смотреть на этот балаган. День был настолько паршивым, насколько можно было придумать.

Серёги на дороге уже не было — да и не хотела Вера никого видеть. Хотелось тишины, нормального воздуха, хотя бы нескольких минут без запаха гари, страха и безумия. Широкими шагами она дошла до дома, чувствуя, как вся дрожит: то ли от злости, то ли от того, что всё вокруг снова и снова отказывалось подчиняться логике.

Вера вошла внутрь и захлопнула за собой дверь:

— Дим, чего двери нараспашку оставляешь? — громко выпалила она в комнату.

— А что? — Дима сидел на диване с «Народными поверьями» в руках. — Проветрить захотелось.

Вера посмотрела на него, и внутри неё всё взорвалось. Она сжала кулаки, на миг подумав сдержаться — ведь устала, ведь вымотана, ведь не время, — но потом всплеснула руками, и злость вырвалась наружу:

— Ты смеёшься, что ли? — кровь шумела у неё в ушах, а сердце колотилось. — Я тебя не узнаю! Человек погиб, а ты не удосужился за забор даже выйти…

— Ты мне это ещё на улице сказала, — откликнулся Дима, меланхолично переворачивая страницу и выглядя лишь свидетелем собственного равнодушия.

— А сейчас уселся читать? Ты криков не слышал? — она сама не заметила, как оказалась рядом с ним и выдернула книгу из его рук. — Да ты вчера сказал, что всё это бабьи сказки, а тут про нечистую силу читаешь? Что с тобой происходит?

Вера повернула страницу к себе и скользнула по ней взглядом:

«…домовой принимает обличье того, кого ждали. Является в образе ушедшего или умершего, чтобы утешить, удержать, задержать…»

— Да все, что ли, с ума посходили? — Вера отбросила книгу от себя, в проём двери в спальню, и та упала у кровати, зашуршав страницами. — Не бывает такого! Не бывает!

— Хоть кто-то ещё так думает в этом селе — кроме тебя? — безучастно спросил Дима.

Вера ещё что-то хотела сказать, но на кухонном столе зазвонил телефон. Силясь унять гнев, она развернулась и подошла к разрывающемуся устройству:

— Да кому там что ещё надо? — выдавила она из себя. На экране высветился контакт Светы. — Господи, — выдохнула Вера и прикрыла глаза.

Она про неё и не подумала — а стоило. Она знает? Не Вере же ей сообщать. Если не знает — что говорить? И, главное, что говорить, если знает?

— Алло, — сказала Вера в трубку и внутренне порадовалась, что это прозвучало даже спокойнее, чем она старалась.

— Здравствуйте, — раздался с той стороны заплаканный голос вечно весёлой Светы. — Вы же знаете?

— Знаю, — просто ответила Вера.

— Я до Серёги не могу дозвониться. Пьяный?

— Пьяный, — подтвердила Вера, чувствуя себя попугаем-повторяшкой.

— Если Вам нетрудно, передайте ему, пожалуйста, что мне сказали, проблем никаких не будет, — Света всхлипнула, и у Веры сжалось сердце. Чем ей можно было помочь? Да ничем. — Я знаю, что Вам после Вашей истории это тяжело, но Вы не откажетесь передать ему, что похороны послезавтра? В селе. Чтоб подготовился.

После её истории? А Пётр когда-то говорил про то, что ей было тяжело. Она опять чего-то не помнила, или эти двое что-то не так поняли?

Задавать этот вопрос Вера не стала — не время было расспрашивать бедную женщину. Просто пообещала, что зайдёт к Серёге, выразила соболезнования и поморщилась от того, как жутко и бесцветно это прозвучало.

Вера вышла из дома, пересекла дорогу и постучала к Серёге. Тот появился на пороге, тяжело опёрся о косяк и, выслушав её, молча кивнул и закрыл дверь. В любой другой ситуации Вера бы охарактеризовала его, как «пьянь», но сейчас даже мысли такой не допустила. Просто не было сил.

Возвращаясь домой, Вера увидела, как Старченко усаживал Романова на заднее сиденье служебной машины. Участковый повернулся, посмотрел на Веру, покачал головой так широко, что ей показалось, что даже на таком расстоянии она услышала, как тяжело он вздохнул, и тут же отвернулся. Вера не стала к нему подходить. Нечего связываться с сумасшедшими.

Стараясь не смотреть в сторону пруда — само это направление было способно снова вытащить из её памяти то, что она всеми силами пыталась забыть — Вера вернулась в дом, прошла в спальню и заперла дверь. Сейчас она не хотела ни видеть Диму, ни говорить с ним.

После её возвращения с холма она не успела поднять в разговоре с Димой тему её записки, которую тот зачем-то убрал себе в карман. Потом было, мягко сказать, не до этого, а теперь — просто не надо. Было ощущение, что между ними выросла стена — невидимая, но плотная, как холодное зеркало.

Дима переменился. Она села на кровать и задумалась: а они когда-нибудь ссорились? Хоть один раз? Хоть в чём-то не совпадали?

— Не знаю вообще, зачем ты это сохранила, — буркнул Дима из-под одеяла. — Чтобы запомнить, что у нас был тяжёлый период? Был. Ты плакала. Я знал.

Сложный период — почему? Жили всегда душа в душу, всегда друг друга понимали. Это она помнила отчётливо — такое невозможно забыть. Вере всегда казалось, что добрее Димы человека вообще ещё не придумали, кажется. Любимых все склонны идеализировать, но не до такой же степени?

— Вон, Пелагея твоя говорила, что это домовой внушает воспоминания, а плохие убирает, чтобы хозяев задержать, — глаза Харитона сверкнули.

Да какой домовой, Господь милосердный! Откуда они этого понабрались? Вера со злости даже пнула стену перед собой. Шерлок, что, оказывается, спал на кровати позади неё, мяукнул, протестуя.

Не может такого быть. Не может, не может, не может! Коллективное помешательство — только и всего. Застряли в своём пузыре и не видят, в какую ахинею верят. И участковый столько лет с ними провёл, что за компанию начал с ума сходить. Зачем он накричал на бедных стариков, зачем молился и крестился?

И Серёга туда же: «Попробуй это объяснить». Да мало ли объяснений? Может, Романов перегрелся, а может — сегодняшние события на него так повлияли. Молодой ещё, неопытный, воспринял слишком близко к сердцу. Могло такое быть? Могло.

Но почему тогда её саму тошнило от запаха в бане? Почему стало так неприятно, как в детстве, когда веришь, что кто-то прячется в шкафу?

Взгляд Веры упал на книгу «Народные поверья», лежащую у кровати. Она подняла её и раскрыла, не зная, зачем — из раздражения или всё же из какого-то беспокойного инстинкта.

«Банник и обдериха — не самые опасные обитатели крестьянской усадьбы, но не стоит их недооценивать. Они крайне трепетно относятся к соблюдению правил, поэтому необходимо входить в баню исключительно после того, как попросили разрешения, а после — обязательно благодарить. В противном случае они могут исцарапать, задушить дымом и паром, лишить дара речи, слуха или даже разума».

Вера едва не выругалась. Когда эту книгу в руки не возьмёшь — первая статья, как нарочно, подходит к тому, о чём думаешь. Что за совпадения такие? Она перелистнула страницу.

«Магические предметы в мифологии славян встречаются редко, но в сказках упоминаются часто: клубочек-путеводитель, скатерть-самобранка, сапоги-скороходы — всё это переработанные магические артефакты, использовавшиеся нашими предками, но забытые нами. Время сохранило для нас немногочисленные образы, однако в древности их, несомненно, было больше».

Может, такие же «Народные поверья» были и у других жителей? Начитались в своё время и нарекли местной Библией. Вера закрыла и повертела книгу — рассмотрела с разных сторон.

Обычная книга. Открыла, поискала информацию об издательстве, авторе, годе и объёме тиража — не было, как и оглавления. Стало быть, самиздат. На привычной семнадцатой странице печатей не было, на последнем развороте — тоже. Но…

Вера потянулась к прикроватной лампе, включила её и подсела поближе, подставляя книгу под свет. На задней обложке с внутренней стороны было что-то написано от руки — тонкими, дрожащими строчками, выцветшими от времени.

«Николай,

Я пребываю в этом проклятом месте, Господь свидетель, дольше многих. Мнится мне, Вы ищете ответов не из пустого любопытства, но по зову сердца чистого и устремлённого. Потому я и решилась нарушить свой давний обет — не вмешиваться.

Содержащиеся в этой книге свидетельства и наставления послужат тем, кто взыскует разумения. Но запомните: на каждый вопрос она отвечает лишь однажды. Повторной истины не будет — такова её природа.

Ко мне не приходите — я не стану ничего объяснять. Не по гордости — по необходимости таковой.

Уповаю, что рассудок Ваш и душа Ваша устоят в истине.

И да поможет Вам Бог.

А.»

— Боже, — Вера отложила книгу на подоконник и, уперевшись локтями в колени, закрыла лицо руками.

На сцене этой плохо поставленной пьесы, где актёры забывали свои роли, а зритель давно утратил веру в кульминацию, появился ещё один персонаж — оказывается, «почтой» с Николаем обменивалась не только Пелагея. Вера нисколько не сомневалась, что эта подпись указывала именно на него, а не на какого-нибудь тёзку.

Стало быть, эта «А» когда-то отдала ему эту книгу, а потом он передал её Пелагее. При каких обстоятельствах? Где? Когда? Сходить с ума, так со множеством деталей — что ж, эффектно, вопросов нет. Почти литературно. Вера убрала ладони от лица и вперилась взглядом в стену.

А ведь Николай утром копал могилу. Никто в селе не умирал — кто-нибудь бы обязательно сказал. Стало быть…

— Ох, боже, — повторила Вера и сама себя одёрнула: что тут повторять, и так понятно, что дурдом. Тотальный, затягивающий, как зыбучие пески.

Выходит, священник знал, что Петра не стало. Откуда? Днём увидел тело? Или видел, как тот пошёл топиться? Соломонида и Харитон говорили, что ночью звонил колокол — может, Николай звонил, потому что увидел что-то? Или…

Вера легла. Шерлок подвинулся к ней и улёгся у её бока — своим мягким, тёплым присутствием разделяя с ней тяжесть, которую она носила в себе.

Пётр ведь — сын Пелагеи, той старушки, что искала клад и переписывалась с Николаем. А письма? Кто-то ведь влез в дом, искал их. Не нашёл в них того, что было нужно — пошёл к тому, кто знал Пелагею. Об этом даже не хотелось думать. Полицейские ведь установили, что Пётр утонул сам? Но если…

— Нет, это уже теория заговора, — остановила сама себя Вера, но мысли неумолимо неслись вперёд.

А если искатели панского сокровища решили не останавливаться ни перед чем на своём пути? Пелагея ушла в лес и не вернулась. Пётр — её сын — утонул в пруду. Эта треклятая пропажа писем. Всё это — не мозаика, а карта, на которой некоторые точки оказывались слишком близко, чтобы быть случайными.

Похоже на теорию заговора, да. Но клубок всё вился: переписка, могила заранее, Тихон с перевязанной рукой — наутро после капкана…

Перед глазами всплыло лицо Петра — вечно уставшее, с пронзительными и понимающими глазами. Мог ведь не ехать сюда, а попросить того же Серёгу ей помочь с домом. Зачем ехал? Вера не сомневалась, что Пётр — хороший человек. Было в нём что-то простое и понятное, что их между собой роднило. Она хотела запомнить его молчаливым, а не замолчавшим навсегда.

Вера почувствовала, как защипало в глазах. Весь день держалась зубами за реальность, ногтями за здравый смысл, а тут — отпустило. Слёзы скатывались по лицу, падали на покрывало, тёмными пятнами расползаясь по ткани, но легче не становилось. Ей вообще тут не было легко — вроде и мечта о даче сбылась, и место красивое, и соседи не самые плохие, но нет — казалось, что это было ложкой мёда в бочке дёгтя, а не наоборот.

В ту ночь Вера несколько раз просыпалась от шума из другой комнаты. Она слышала, как билась какая-то посуда — звонкая, тонкая, с дрожащими обломками смысла. И раздавались то совсем лёгкие, почти невесомые шаги, то грузные, с протяжной паузой между ними. Дима, видимо, не мог найти себе места после их ссоры — хотя верилось с трудом.

Вера лишь переворачивалась на другой бок и, укрываясь с головой и обнимая кота, вновь забывалась беспокойным сном. Раньше она, конечно, встала бы, пошла в другую комнату и спросила, что происходит. Но нет — не теперь.

Она не хотела начинать новый виток скандала. Не хотела слышать себя в этом скандале — такую, какой она бывает только на грани. Не хотела больше говорить — казалось, что слова в этом доме только расползались, как сырость по углам, не принося ничего, кроме затхлого осадка.

Вере снилось, что она стояла на обочине дороги и пыталась поймать машину. Тёмная дорога уходила вдаль, в сторону, где уже не было звёзд. Холодный дождь сковывал тело, проникая под одежду, в кости, в дыхание, в самое сердце.

Автомобили один за одним проносились мимо — без остановки, без сигнала, без света в салоне. И Вера слышала свой голос, идущий не от неё, а откуда-то извне — из другого тела, из другого времени, из радиопомех на границе сознания:

— Помогите, прошу! Помогите!

Вера оборачивалась и видела очертания лежащей на боку машины — перекрученной, поглощённой собственной тенью. Было так темно, что рассмотреть её было почти невозможно — не силуэт, а пятно, в котором угадывалась боль.

Вода заливала глаза и лицо, хлестала по щекам, а Верина рука, сжимающая телефон, дрожала — не от страха даже, а от бессилия, от осознания, что она не дозвонится, что сигнала нет, что никто не услышит.

— Помогите! — кричала она и знала, что не будет ни спасения, ни счастья.

Когда Вера проснулась — всё тело ныло: то ли от вчерашней беготни по селу, то ли от того, как болезненно отдался в душе тревожный сон.

Она долго лежала, смотрела в потолок и думала. Между трещинами в досках ей мерещились дорожки, созвездия, прорехи, через которые можно было бы выбраться наружу, в реальность, где всё объясняется, всё имеет смысл, и конец дня — это действительно конец, а не предисловие к следующей катастрофе.

Сон этот был, конечно, просто реакцией сознания на неожиданную трагедию. Авария во сне — это просто вывернутая аллегория того, что происходило наяву. Только вот почему при воспоминании об этом сне так саднило в сердце?

Может, стоило последовать приказному совету участкового, сесть в машину и уехать? Просто сбежать, не оглядываясь, не спрашивая разрешения у совести, не закрывая за собой дверь? Оставить всё, что нагромоздилось за эти несколько дней? Но нет.

Она должна была дождаться похорон Петра, помочь проводить его в последний путь. Это было важно сделать — не столько для него, сколько для неё самой. Да, он был ей никем, по сути, — просто дом продал. Но было кое-что, что не давало ей покоя.

Его смерть не была похожа ни на совпадение, ни на трагическую случайность. Слишком гулко она отозвалась в системе совпадений, в которую Вера поначалу так не хотела верить.

Если Вера уедет сейчас, она никогда не перестанет думать о том, что здесь произошло. Вера чувствовала, как тайна пролезла под кожу, расположилась там, дёргая за нити нервов, как бы намекая — не сейчас. Ещё не всё понято. Ещё не всё принято.

Пропажа писем, забытая записка, капкан, Тихон, Соломонида, ключ-подарок от Харитона, недомолвки, запреты, секреты и панский клад, который связывал все эти линии вместе, сплетая их в паутину, в которую по глупости или по наитию Вера уже попала, и вырваться теперь не могла.

Вера вспоминала, как Пётр тащил её, бьющуюся в истерике, к дому Серёги в ту ночь, когда захлопнулся капкан, и понимала — чужие люди так не делают.

Так делают только друзья.

А с друзьями нужно оставаться до конца.