— Вера!

Она вздрогнула — голос был не знаком, но в нём слышалась не угроза, а раздражение — как у человека, которому лень объяснять очевидное. Вера оглянулась. Под осиной стоял мужчина. Его силуэт почти терялся в полумраке, но, прищурившись, она разглядела: сухой, жилистый, в поношенной куртке, серой от времени.

— Вера, давай сюда! — снова крикнул он, на этот раз с чуть большей настойчивостью. — На открытом месте стоишь. Молния убьёт к чёртовой матери!

Вера замялась. Стоять посреди просёлка, в одиночестве, под гулким куполом надвигающейся грозы было куда глупее, чем подойти к незнакомцу. Осина казалась ничем не примечательной, но стоявший под ней мужчина выглядел так, словно знал — именно это место безопасно.

— Ну, чего встала? — не отставал он. — Я ж не кусаюсь.

Вера всё-таки подошла. Теперь, вблизи, черты его лица стали видны лучше. Он был чуть старше Веры, а его лицо отличалось от всех, что она до этого момента встречала в селе. В нём не было того застывшего недоверия или настороженности, что прятались в глазах местных. Оно было открытым — даже немного жалобным.

— Харитон, — представился мужчина. — Муж Соломониды. Так, может, понятнее.

Она кивнула. Вот и встретились.

— А под деревом стоять — безопасно? — спросила Вера.

Представляться не стала: ясно было — он и так знал, кто она. Да и вообще — с ним не хотелось играть в формальности.

— Да тут кругом повыше есть, — Харитон небрежно пожал плечами, но в его взгляде что-то дрогнуло. — Это надо совсем уж плохую карму иметь, чтобы молния именно сюда шарахнула, — он глянул вверх. — Да и пройдёт сейчас. Вон, гляди — как тучи несёт.

Вера тоже запрокинула голову. Над ними небо было тяжёлым, но дальше на нём уже светилась тонкая голубая полоска.

— К Николаю ходила? Узнать, кто к тебе в дом забрался? — вдруг спросил Харитон — так, словно они просто отвлеклись от темы.

Вера посмотрела на него и почувствовала, как брови сами собой поползли вверх.

— А что ты удивляешься? — развёл руками Харитон. — В селе слухи быстро расходятся. А твой вор так орал! Даже у нас дома слышно было. Так что, Николай видел кого?

— Не видел, — буркнула Вера, скрывая раздражение — не на Харитона, а на весь этот мир, спутанный, как моток ниток.

— Может, и видел, — предположил Харитон. — Тут же как бывает: только собрался что-то сказать — и забыл. У нас это обычное дело, — он посмотрел Вере прямо в глаза. — О, знаю этот взгляд. Не, не сходишь ты с ума. Тут у всех так. Один говорит — в воде что-то. Другой — ветер с завода какую-то дрянь несёт. Вон, Пелагея твоя считала, что это домовой внушает воспоминания, а плохие убирает, чтобы хозяев задержать. Толковая была бабка... Моя с ней вечно ссорилась, а я уважал.

Слово «домовой» прозвучало у него как-то обыденно — словно речь шла о соседе, что живёт за стенкой и иногда даёт советы. В этот момент ударил гром, Харитон замолчал и встал поближе к Вере:

— Вот разошёлся... — пробормотал он. — Может, Николай про то и предупреждал ночью? Колокол вон разрывался около часу.

Значит, тут многие что-то забывают? Это бы объяснило то, что Вера забыла, как писала записку Диме, которую нашла на чердаке. Но с другой стороны — странное объяснение. Бывает, конечно, коллективный психоз, но коллективная амнезия? Это что-то новое.

— Я не слышала, — отозвалась Вера и засунула ладони поглубже в карманы. Влажные подкладки ткани холодили пальцы. — Странно это, — добавила она после паузы, чувствуя, что Харитон — не тот, при ком нужно притворяться. — Церкви нет, а колокол звонит. Запретов полно, а никто не объясняет. Или объясняет так, что не поверишь.

— Ну, у всех своя версия, — ответил Харитон легко. — Вон, Николай с Пелагеей, видать, верили, что панский клад отыщут.

— Правда?

— Конечно, — Харитон коротко рассмеялся, приоткрыв рот, и блеснули его вставные зубы, неровно отливающие серым металлом. — Что ж им иначе было с этими письмами носиться? — продолжил он. — Все об этом знали, но не трогали — пусть на старости лет развлекаются, коли делать нечего. Тем более — его в разное время только ленивый не искал. Да только без толку.

Дождь, меж тем, начал стихать. С ветвей над их головами то и дело срывались тяжёлые капли.

— Только Тихон с Фёдоровной бесились ужасно, — Харитон указал на село. — Вон их дом. Слышал сам, Фёдоровна кричала на Николая: «Да как Вы смеете! Нельзя искать, нельзя»! Я тогда вообще обалдел — она из двора раз в пятилетку выходит, а тут — аж голос повысила наша барыня.

— Это ж их предок — по слухам, клад и закопал? — уточнила Вера.

— Он самый, — подтвердил Харитон. — Я думаю, или сами надеются до сих пор найти, или уже давно нашли, но других не подпускают. Им больше всех в селе этот клад и нужен — считают, что он их.

Вера отвела глаза. Это же Тихон вчера стоял у автолавки с перевязанной рукой наутро после того, как захлопнулся капкан? А если… Раньше она бы отмахнулась от такого совпадения, но здесь всё приходилось принимать в расчёт.

— Ну, ты не обращай внимания, — махнул рукой Харитон, словно сдувая с воздуха всё, что только что было сказано. — Тут если во всё верить — с ума можно рехнуться, — он чуть склонился вперёд, вытягивая шею, чтобы выглянуть из-под низкой кроны. Листья на ветвях уже не дрожали от порывов ветра. — А вообще — меньше местных бабок слушай, — добавил Харитон уже тише. — И на мою не серчай: она громкая, но добрая. Просто новеньких не любит — такая уж она есть.

Они вдвоём двинулись с места — дождь прошёл, и вдоль дорожки стелился туман — лёгкий, почти неощутимый пар, испаряющийся с разогретой почвы. Харитон шагал уверенно, не спеша. Иногда он что-то бормотал себе под нос и откидывал мокрые пряди со лба.

Когда они подошли ближе к домам, Харитон чуть замедлил шаг:

— У тебя ж новоселье вчера было, — сказал он и тут же замотал головой. — Только не объясняйся, почему не позвала. Я бы тоже Соломониду не пригласил, была б моя воля.

Он покопался в кармане куртки и вынул оттуда ключ. Не простой, а массивный, тяжёлый, явно не новодельный. Его металл весь был покрыт вензелями, резьбой и тонкими линиями.

— Я к тебе хотел зайти попозже, но раз уж встретились… — продолжил Харитон. — У нас тут принято новым хозяевам подарки делать. Вот — держи. На счастье и в помощь, — он протянул ключ с лёгкой, небрежной торжественностью.

— Да брось, неудобно, — смутилась Вера.

— Не возьмёшь — обижусь, — сказал Харитон с напускной серьёзностью, и в его лице в этот момент снова проступило что-то странное — мягкое, почти родственное, но неуловимое.

Вера секунду подумала — и всё-таки взяла. Ключ опустился на её ладонь с неожиданной тяжестью.

— Господи, красота какая, — выдохнула она, разглядывая подарок. — Спаси…

Она подняла глаза и осеклась. Харитона рядом уже не было.

Вера резко выпрямилась, крутанулась на месте. Пусто. Слева — мокрые палисадники, справа — забор, на дороге только марь и тонкая лужица, в которой отражались обрывки неба. Никаких шагов, никаких слов. Только в узком проулке между домами, метрах в двадцати от неё, на долю секунды мелькнула тень, отдаляющаяся походкой того, кому не нужно прощаться. Ни жеста, ни поворота головы.

— Ушёл по-английски, — пробормотала Вера.

Дома Дима уже не спал: он, снова одетый в серую рубашку, лежал на диване с книгой — той самой — «Народные поверья». Настольная лампа отбрасывала на его лицо мягкий, тёплый свет, вытягивая тени под глазами и на скулах, делая его черты чуть старше, чем они были при дневном свете.

На подлокотнике у его ног, поджав под себя передние лапы, расположился Шерлок. Он лениво повернулся к Вере, прищурился — и тут же вернулся в изначальное положение, словно убедившись, что тревожиться не о чем и теперь можно снова впериться полузакрытыми глазами в оконное стекло.

— Где была, что видела? — спросил Дима у вошедшей Веры, не меняя позы, с тем самым лениво-бытовым интересом, который, казалось, остался у них ещё с прежней жизни.

— Познакомилась с несколькими местными, — ответила та.

Ключ, что ей подарил Харитон, Вера тут же повесила на тот самый оставшийся в дверном косяке гвоздь. Смотрелось красиво — оберег, не иначе.

— А это что? — Дима подошёл ближе.

— Муж Соломониды подарил на новоселье. Ну, той женщины, которая вчера ругаться приходила, — Вера склонила голову, разглядывая ключ. — Красивый, скажи?

— Ага, — Дима только на мгновение задержался на ключе взглядом. — Ты замёрзла? Чай будешь?

Он посмотрел на Веру так, как умел смотреть только он — просто, прямо и с заботой. Не театральной, не показной, а той, что идёт от привычки быть рядом, замечать, предлагать.

Вера кивнула:

— Буду.

Вера знала, чем займётся в ближайшее время. Загадок было всё больше, а местные не спешили помогать разобраться в них — следовательно, стоило попробовать найти ответы самой. Она сняла промокшую кофту, сходила за ноутбуком, села за стол и удостоверившись, что — о, чудо! — интернет заработал, открыла браузер.

За её спиной прошёл Дима. Он оставил открытую книгу про поверья рядом с ней на столе, не сказав ни слова, и уже через секунду на кухне загремела посуда. Уверенно, обыденно — как если бы они всё ещё жили в городе, где всё было объяснимо.

А что набирать-то? Вопросов куча.

— Ладно, — подумала Вера, — начнём с конца.

«Почему нельзя брать воду из колодца в полдень?»

На экране расплылись абзацы. Действительно, такое поверье связывали со всякой славянской нечистью: в основном — с водяным, но иногда — с русалками, неупокоенными мертвецами и полуденницами. Кажется, ответ зависел от региона, где быличка распространялась.

«Почему в баню нельзя ходить после девяти часов вечера?»

Время, когда черти моются, ага. С другой стороны, на Крещение даже нормально в это время закрываться в бане и гадать — в эту ночь нечисть может предсказать будущее, если не испугаться и соблюсти многочисленные ритуалы.

Ещё встречались упоминания банника (ну, конечно, как ещё можно назвать мифологического хозяина бани) и некой об-де-ри-хи. Такого названия Вера не слышала. Как оказалось, этот зловредный дух, — в отличие от банника, который только хлестал веником и изредка душил паром нарушивших правила, — сдирал с виновных — по его мнению — кожу.

— Придумают же, — скривилась Вера.

А про себя подумала: неужели тут все в это верят? Даже Николай — священник, которому суеверия явно должны быть не близки. Или Харитон — кажется, вполне адекватный. Он говорил, смотрел и шутил, как не верящий в подобную чепуху.

Дима, ставя на стол чашку с чаем, заглянул Вере через плечо:

— Чего читаешь?

— Да то же, что ты, — Вера указала на книгу, оставленную Димой на столе, и невольно задержалась на открытой странице взглядом:

«В грозу бесы особенно опасны — в это время они с особой силой искушают и путают человека. Они боятся Ильи Пророка, скачущего по небу в огненной колеснице и стремящегося попасть в чертей молнией».

— Как в тему, — заметила Вера.

— Да и у тебя в тему, — Дима ткнул пальцем в экран. — Марина заходила, говорила, что предложение о бане в силе. Часов в шесть можно будет сходить, — он взял её за плечи и немного их размял. — Ты как, сильно промокла?

— Да нет, под деревом спряталась, всё хорошо.

Дима снова завалился на диван с книгой, и Вера осталась одна — с экраном и странным ощущением: они не дома, а внутри какой-то притчи, откуда их могут выгнать за любое неверное слово. Она вспоминала, какие ещё запреты слышала от местных. «Когда много знаешь — теряешь страх», — так Николай говорил? Кажется, наоборот: от объяснений стало куда спокойнее. Словно бы чёткие названия расколдовывали пугающие тени — придавали им форму и границы.

Местные вполне могут в них верить — чего бы нет. А вот ей — необязательно.

«Почему нельзя оставлять хлеб открытым?»

Да, вот оно: незакрытый и не осенённый крестным знамением хлеб — как и любая другая еда — становится лёгкой добычей нечисти. Она ворует еду и питается ею. Ага, могла бы и сама догадаться.

А про хлеб… Про это, кажется, бабушка ей в детстве говорила. Или нет? Обрывок памяти был неуловим, как сон — вроде бы она сидит за столом, и кто-то взрослый резко накрывает буханку полотенцем…

— Дим, — позвала она. Он повернулся набок, чуть приподнявшись, чтобы её лучше видеть. — Ты тут ничего не забываешь? — спросила Вера, пристально глядя на мужа.

— В смысле? — Дима потянулся.

— Ну, слышал что-то когда-то, тут опять это слышишь и понимаешь, что забыл. Или сделал что-то, а не помнишь как.

Дима рассмеялся — коротко и по-доброму:

— Это, милая моя, старость подбирается, — отозвался он. — Я тоже много чего забываю, не переживай. Мы ж люди, а не механизмы.

Вера пожала плечами: может, и так. Его ответ — простой, человеческий — устраивал её больше, чем теория про отравленную воду или заражённый ветер. И уж точно больше, чем быличка про домового, питающегося забытым хлебом.

В комнате снова разлилась тишина — густая, как вечерняя дымка. С кухни доносилось размеренное тиканье настенных часов — ритмичное, почти убаюкивающее. Вера открыла очередной сайт с народными поверьями. Страница встретила её внушительным списком — целой энциклопедией нечисти: кикиморы, банники, дворовые, овинники, упыри.

Она прочла, что иголка в дверном косяке нужна не только от дурного глаза, но и от нечисти, что в баню нужно заходить, только попросив разрешения… У кого? У бога? У банника? А в лес ночью или в непогоду ходить нельзя — не просто потому, что там темно, а потому что леший в это время особенно силён.

Вера наткнулась даже на типологию мертвецов: заложные — умершие насильственной смертью и связанные с вещами или незаконченными делами; неупокоенные — неотпетые или непогребённые; игоши, умруны.

«Умруном становится первый покойник, похороненный на кладбище. По некоторым сообщениям, чтобы избежать его появления, селяне часто не хоронили первого умершего достаточно долго, сохраняя тело так, как могли, и дожидались, пока в селе не станет ещё одного человека. Умрун не опасен для людей, так как его основная функция — следить за другими покойниками и кладбищем, однако, разумеется, он тоже относится к нечистой силе».

— Ужас какой, — пробормотала Вера.

За окном что-то промелькнуло, и Вера подняла глаза. Это Марта прошла по улице, в сторону выезда из села.

Марта. Её ведь Пелагея тоже упоминала в своём письме — как и Серёгу. Какая-то связь — пока непонятная, тонкая, почти неуловимая — тянулась от этих имён к самому центру происходящего.

Марта жила в соседнем доме, и, кажется, окна её комнаты как раз выходили на чердак Веры. Может, она видела, как кто-то лез туда позавчера ночью? С другой стороны — если видела, почему вчера не сказала, когда за столом сидели? Может, подумала, что ситуация не располагает? Да и любопытных ушей кругом было полно.

А если вор писем, а заодно и искатель панских сокровищ — один из соседей? Эта мысль приходила Вере в голову уже не в первый раз, но теперь показалась особенно убедительной. Григорьевич, Марина, Серёга, Марта — ближайшие соседи. С другой стороны, им-то как раз легче всех было бы залезть в дом ещё до Вериного приезда. Но…

Марина — точно нет. Вера помнила: когда захлопнулся капкан, Марина окликнула их с Петром со своего крыльца. Григорьевич — тоже вряд ли. Он старик, как бы он взобрался на чердак, даже если бы и захотел? Серёга тоже был у себя, когда капкан сработал. Да и не попал бы в него — он сам его ставил. А Марта… Марта казалась самым последним кандидатом на роль местного следопыта.

Теория о соседях, пожалуй, несостоятельна. Да и почему Вера вообще думает на кого-то из них? Ведь это мог быть кто угодно — как из тех, кого она уже видела, так и из тех, кто так и остался для неё в селе безликой тенью. И что толку в этих её обрывочных сведениях и клочках слов, собранных наспех? Всё зыбко, всё хрупко, всё скорее о внутреннем предчувствии, чем о настоящем выводе.

Но даже с учётом этой шаткости все следы упрямо вели к Тихону. Если кто-то в селе и мог залезть на чердак, рыться в старых бумагах и искать клад, то именно он — потомок вора панских ценностей, так явно радеющий за сохранность исторического наследия — помогающий священнику в уходе за склепом и колокольней. И уж слишком кстати была эта перевязанная рука Тихона — чем не невольная улика?

Надо было поговорить с Мартой. Может, что видела? Захочет ли она говорить сейчас? Не угадаешь. Но попробовать стоит.

А ещё стоило зайти к Тихону. Просто познакомиться невзначай, без давления, под благовидным предлогом. Присмотреться к лицу, к реакции. Если начнёт оправдываться до того, как его в чём-то обвинили — это уже будет ответ.

В голове Веры одна за другой прокручивались сцены со вчерашнего застолья, с прогулки, с недавней встречи под осиной — всё вертелось рядом, но не складывалось в связное.

И вот — вдруг — всплыло в памяти Веры холодное лицо Соломониды. Вспомнилась её походка — да, она же хромала, когда вчера пришла ругаться. Или нет? В этом и беда: память в последнее время играла с Верой в прятки. Может, Соломонида всегда так ходит, просто ступает странно, а Вера приписала хромоту к общему впечатлению. Она ведь видела Соломониду всего несколько раз.

И правда — несколько. Вчера утром, у автолавки, потом вечером, когда Соломонида пришла ругаться, а сегодня она сидела прямо напротив Вериного дома, будто ждала чего-то. Кто-то ведь вроде говорил, что она была в контрах с Пелагеей? Да, точно, Харитон об этом сказал.

И ещё — этот внезапный подарок от мужа Соломониды. Вера поднялась с места и подошла к двери, вглядываясь в завитки на металле ключа. Но рассмотреть она ничего не успела.

С улицы донёсся вопль: громкий, рвущий душу на части. Кричала женщина — так, как кричат только тогда, когда хотят спастись. Или когда понимают, что спасение уже не придёт.

Вера с Димой тут же переглянулись и рванули с места. Шерлок, потревоженный их резким движением, возмущённо мяукнул им вслед. Вера выскочила на крыльцо и тут же увидела Марту — та стояла, размахивая руками, на дороге, прямо у границы двора Григорьевича и Марины.

— Люди! — кричала Марта. — Люди, караул!

Зазвонил колокол — Вера, выбегающая из двора, подумала, что Николай сработал на удивление быстро. Из дома напротив вышел Серёга — опухший, помятый и явно жалеющий о том, что вчера перебрал:

— Чего там? — спросил он то ли у Веры, то ли у себя.

— Не знаю, пошли, — махнула ему рукой Вера и побежала дальше. — Марта, ты чего?

Село вставало: на своём крыльце появились Марина и Григорьевич, на дорогу со стороны холма тоже вышли несколько людей. В воздухе повисло напряжение, усиливающееся с каждым новым причитанием Марты.

Та заламывала руки и хватала воздух ртом, силясь собрать нечленораздельный набор звуков, что лился из неё, во что-то понятное. Вера подбежала к ней и попыталась поймать её взгляд, а когда ей это удалось, чуть не отпрянула — такой ужас отразился в глазах её соседки.

И тут закричал кто-то за спиной Веры. Дарья Андреевна, — та самая полненькая старушка с единственной в селе баней, — прижав ладони к груди, смотрела куда-то в сторону пруда. Туда же указывала и Марта. Вера невольно шагнула ближе к участку Марины, всматриваясь в пейзаж: дом, пара деревьев, какие-то грядки, пруд, плакучая ива на дальнем краю, камыши, камень и… Это что ещё такое?

Веру толкнули в плечо — это Серёга, ещё не твёрдо стоящий на ногах, пробивался к пруду:

— Что ж ты наделал, дурень? — воскликнул он, и у Веры по коже пробежал мороз — так безнадёжно и горько это прозвучало.

Вера всё ещё не понимала, что видит. Она зашагала ближе, приближаясь к кромке пруда, скрываемой за водяными растениями, но остановилась, когда её плеча коснулась ледяная рука. Это была Марина, следящая за Серёгиными движениями непроницаемым взглядом, на дне которого плескалось что-то, чему Вера не смогла дать названия.

— Да что происходит-то? — Вера снова посмотрела на пруд.

Серёга лез в заросли, распахивал камыши, пытался вытащить из них что-то большое, тёмное, бесформенное. С того берега, из-под ивы, за ним наблюдали двое: высокая женщина в чёрной шали и низкий, крепкий мужчина. Тихон. Вера узнала его сразу, даже на этом расстоянии.

Вера обернулась — Дима стоял на их участке, облокотившись о низенький забор между дворами. Он не подходил, не вмешивался, только глядел на всё со стороны, с того самого рубежа, за которым всё происходящее ещё можно было назвать чужим. И от картины этого безразличного наблюдения Вера почувствовала, как ей в сердце будто бы упёрлась игла.

Рядом с Серёгой уже оказались трое мужиков: Григорьевич, Харитон — муж Соломониды, — и невесть откуда взявшийся Ярослав — тот самый, что вчера пришёл на застолье без приглашения, а утром встретился Вере у опушки. Пока они что-то поднимали в кустах, Вера поймала себя на мысли — всё вокруг происходило очень быстро. Словно это была репетиция, давно поставленная сцена, и все знали свои роли.

А когда эти трое двинулись к берегу, Вера поняла, что они нашли в зарослях. Точнее — кого. Сзади зашумели люди: женщина вполголоса уговаривала детей уйти, переговаривались старики. Марта завыла, как зверь, попавший в смертельную ловушку.

Вера застыла, не веря своим глазам и чувствуя, что мир вокруг замедлился и потерял цвет. Теперь она понимала, почему во взгляде Марты было столько ужаса — в её собственных глазах теперь отражался не меньший. В голове зашумело, а грудь сдавило от горького, страшного понимания непоправимости.

Мужчины положили свою ношу на землю, и Вера поняла, почему Пётр не пришёл этим утром.

Потому что именно его безмолвное тело лежало теперь перед ней.