В то утро Пётр проснулся от автомобильного гудка, и на несколько секунд до того, как он открыл глаза, у него создалось мимолётное впечатление, что он вновь оказался в беззаботном детстве, когда этот гудок был большим событием в маленьком мирке села.

Но он открыл глаза, и всё рассыпалось. На соседней кровати, потягиваясь, сидел Серёга, а не Светка. С кухни не раздавалось громыхание сковородок и тарелок, поднятых матерью в безбожно ранний час. Да и дом был другой, хотя и был совсем-совсем близко к тому, что привиделся ему в этот короткий, но тёплый миг ностальгии.

Гудела автолавка: она проехала из начала в конец села и вернулась, остановившись у склона холма. С Серёгой собирались молча — и так было понятно, что надо идти. Если не пойти, потом обязательно что-то не вовремя закончится — надо будет в город ехать. Серёга не любил выезжать, да и квасил каждый день — куда ему за руль? А Пётр понимал: если уедет, уже не вернётся.

Они вместе сходили в Верин дом. Внутри было тихо: заглянули на чердак — капкан был пуст. Решили зайти позже с фонарём и рассмотреть всё получше, а пока прикрыли входную дверь.

У забора своего дома стояла Марина. Серёга бросил ей что-то будничное, словно она была самой обычной соседкой — что-то там про «шепчущую» погоду и «время затариться». Пётр к ним не пошёл, а вернулся в дом к Серёге — постучал в комнату, где спала Вера.

Она вышла заспанной, но уже не такой перепуганной, как ночью. Не сразу поняла, что он ей сказал, а как поняла и услышала, что капкан оказался пустым — засобиралась и попросила зайти вместе к ней в дом, чтобы отнести туда кота и забрать кошелёк.

Вера Петру нравилась. Светке было всё равно, кому продавать дом — лишь бы с рук сбыть, — а Пётр понимал, что абы кого в село пустить нельзя. Не примет, оттолкнёт, перемелет.

Есть расхожее убеждение, что покорить можно только большие города: многие — да и Пётр в своё время — едут туда, где шумят автобусы, поезда и трамваи, гудят машины и в неиссякаемом потоке спешат по своим делам бизнесмены, представители творческой интеллигенции и обычные работяги. Думают, только в больших городах — жизнь и борьба. Ошибаются.

Такие тихие, богом и чёртом забытые места, как село — ничуть не лучше и не хуже. Да, здесь не бурлит та жизнь, что ждёт за панелями многоэтажных домов и исторических зданий — но здесь есть свои правила, которые понять дано не каждому.

Вера — невысокая, тоненькая, с пронзительными глазами, сразу показалась Петру хорошим кандидатом. Возможно, потому, что у неё внутри всё болело не меньше, чем у него. Рыбак рыбака видит издалека, знаете ли.

Когда они с Верой поравнялись с Серёгой и Мариной, Пётр невольно отошёл от Марины подальше — кажется, Вера это заметила: она нахмурилась, но ничего не сказала — только начала разговор ни о чём с Серёгой. Они пошли вперёд, и Марина вновь оказалась рядом с Петром.

— Ишь ты, хозяйка новая, — протянула Марина, глядя на Веру. — Сама по себе, без рода-племени. Интересная.

— Не всем нужен род, — ответил Пётр, не глядя.

Он знал Марину много лет — так много, что было уже и не сосчитать, и она совершенно не менялась. Светка хорохорилась, молодилась, скрывала, что уже несколько лет подкрашивает седину, вечно на каких-то диетах сидела, спортом пыталась заниматься, гардероб меняла, но всё равно — медленно и верно старела. А Марина была такой же, как и много лет назад, когда Пётр был ещё юношей и только собирался в армию. И болотные её глаза, и бледная кожа, и мокрые, блестящие в лучах солнца волосы — всё в ней было, как тогда.

Марина посмотрела на него сбоку, склонив голову:

— А ты? Ты зачем здесь?

— К матери на могилу вчера ходил, — откликнулся Пётр. — Нехорошо, что редко к ней ездим. И, вон, — он кивнул вперёд, указав лбом на спину Веры. — Присмотреть пару дней. Ничего не боится.

— И правильно, — сказала Марина. И добавила, уже как бы в сторону: — Бояться надо не нас.

Пётр промолчал. Марина всегда умела вытянуть из него ответ на вопрос, который он предпочёл бы проигнорировать — с годами она этого навыка не растеряла.

— Ты всё ещё сердишься? — спросила она.

— А ты всё ещё тут, — сухо проговорил Пётр.

— Я же обещала, что дождусь, — она улыбнулась этой своей неизменной и не стёртой годами улыбкой.

— Вот и жди, — сказал он и ускорил шаг.

На подходе к автолавке их догнал Степан Григорьевич:

— Доню, чего же не позвала? — окликнул он Марину.

Григорьевич был неплохим мужиком, точнее — совершенно обычным. В селе он постоянно не жил, но каждый год в середине апреля вновь появлялся в доме у пруда. Это происходило уже много лет, и всем казалось, что он был здесь всегда.

Это был широкий в плечах, плешеватый и невысокий старик с одутловатым, поминутно бледным лицом. Вне зависимости от погоды он ходил в рыбацких сапогах, маскировочных штанах, древнем сером свитере и в соломенной шляпе. Никого никогда не трогал, ловил себе рыбу в своём пруду или подолгу сидел на камне у берега и расчёсывал длинную седую бороду. Мирный мужик. Если не знать всего.

В середине июня к нему всегда — ровно на неделю — приезжала Марина. Ну, местные говорили, что «приезжала», хотя никто никогда не видел, как они с Григорьевичем появляются в доме. Просто однажды выходишь — и вот они. Она во дворе что-то делает, он с удочкой на берегу сидит. Что Марина родилась и выросла в селе, Пётр знал прекрасно, а вот в какой момент и откуда объявился Григорьевич, который уверенно называл Марину дочкой, вспоминать Петру не хотелось.

Вера заулыбалась Григорьевичу — тот протянул ей свою огромную ладонь, и по дрогнувшему лицу женщины Пётр понял: почувствовала. Что у Григорьевича, что у Марины были вечно влажные и холодные руки.

У палатки уже собрались первые покупатели. Пётр, окинув их взглядом, поморщился, отошёл в сторону и, выудив из кармана пачку сигарет, с облегчением закурил. Поганая, конечно, была привычка, но глядя на собравшихся, прямо тянуло закурить. Тем более, заприметив одиноко стоящего у дороги мужика, водитель автолавки, скучающий без дела, пока его напарница-продавщица готовилась к открытию, подошёл к Петру и встал рядом, тоже закурив.

Это такой универсальный способ общения у незнакомых мужиков — подойти, встать рядом и молча вместе смотреть на что-то, на что они вынуждены за неимением лучшей альтернативы.

Вера стояла рядом с Григорьевичем, Мариной и Серёгой и болтала о чём-то. Пётр не прислушивался — решил, что раз там Серёга, всё будет нормально. Продавщицу Галю, шумную женщину средних лет с пронзительным голосом, и молчаливого водителя Александра Пётр не знал. Когда он ещё жил в селе, сюда приезжали совсем другие люди. А вот покупателей он узнавал.

Первой в очереди стояла Соломонида — крикливая и вечно всем недовольная, но красивая, дородная баба. Она жила на другом конце села со вторым мужем и нажитыми с ним тремя детьми. Как звали её супруга, Пётр, как ни силился, вспомнить так и не мог. Это был улыбчивый мужик неопределённого возраста, с чересчур правильным лицом и походкой. Всё у Соломониды было ладно. Да не всегда.

Она приехала в село, когда Пётр уже давно в нём не жил: то ли в наследство получила дом, то ли за больным родственником приехала ухаживать и осталась — уже и не вспомнить. Приехала она с первым мужем, но тот исчез так быстро и бесследно, что сельские слухи даже не сохранили его имени, да и Пётр никогда его не видел. Соломонида же вскоре обзавелась новым и толковым мужем: они перестроили дом, народили детей, завели коз, кур и даже двух коров, что по нынешним временам считалось редкостью.

У Петра она вызывала двойственное чувство. Вроде и баба хозяйственная, и внимание цепляет — но каждый раз, когда он смотрел ей в глаза, ему казалось, что в них таилось что-то лишнее — отталкивающее и холодное. Да и глаза у неё были запоминающиеся: один ярко-ярко зелёный, таких вроде и не бывает у людей, а второй — карий, почти жёлтый, как у кошки. Когда она обернулась, свысока взглянув на подошедших к палатке, задержавшись на миг на Петре, от контакта с этим взглядом его едва не передёрнуло.

Пётр знал, что Соломонида неоднократно цапалась с его матерью, пока та была жива. Соломонида слыла местной травницей — к ней, говорят, даже из города приезжали. А его мать вечно палки ей в колёса вставляла и говорила, что от Соломонидиной помощи ещё никому добра не было: мол, первого мужа она сама со свету и сжила — из-за того, что тот хотел переехать в город и начать там новую жизнь. А теперь Соломонида посмотрела на Петра, как когда-то на его мать — с неприкрытой недоброжелательностью. Потом скользнула взглядом по толпе и, заметив Веру, скривилась и отвернулась.

Пётр не сдержал ухмылки — видать, Вера вместе с домом приобрела ещё и вражду с Соломонидой.

Продавщица громко хлопнула крышкой ящика, оглядела очередь и фыркнула:

— Ну и нелюдимые вы тут, ей-богу. Ни тебе «здрасьте», ни «до свидания». Глушь, а не деревня.

— А у нас не деревня, — неожиданно сдержанно произнесла Соломонида.

— Ой, ну прости, — протянула продавщица, закатив глаза. — Населённый пункт, как скажете. Хоть городом назови — всё одно: две улицы и болото.

Галя осеклась, заметив, как напряглись все в очереди. Серёга засопел, Марина отвела глаза, где-то рядом послышалось едва различимое чертыханье Марты. А Соломонида, выждав пару секунд, глухо сказала:

— Не любим мы, когда так говорят.

— Село мы, — прозвучал за спиной Петра голос, от которого внутри похолодело. — Селом и называй.

Петру не было необходимости оборачиваться, чтобы посмотреть, кто это сказал. Борис Иванович жил через пару улиц от дома Серёги и производил неизменно отталкивающее впечатление. Высокий, худой, одет всегда не пойми во что. Лицо его не запоминалось. Пока смотришь — вроде есть, а только отвернёшься — будто не видел вовсе. Хотел бы описать — не сможешь. В памяти остаётся только одно: ощущение, что он знает тебя лучше, чем ты сам.

Никто в селе не спрашивал, как он тут оказался. Потому что знали: такие, как он, не приходят. Они возвращаются.

Вера оглянулась и посмотрела на Бориса, чуть прищурившись. На её лице не отразилось ничего — она чуть задержалась на нём взглядом и отвернулась, глядя в сторону холма.

Марта стояла чуть поодаль, держа за плечо мальчишку. Единственный сын — Аркаша, тихий, сероглазый, лет восьми на вид. Он был эдаким окном в детство Петра: те же сандалии с облезлой пряжкой, поцарапанные коленки, ясное лицо. Только вот взгляд у Аркаши был вечно настороженный, будто этот мальчик всё понимал, но молчал, чтобы никому не мешать. Или не выдать чего.

Марта — сухая, крепкая, как корень, что упрямо держится за каменистую землю, — как обычно, была молчалива. Её звали на праздники, с ней делились новостями, но и особо старались не трогать, потому что знали: носит своё, тяжёлое. Ушла бы, наверное — да кто бы её осудил? Но не уходит, потому что больше ей идти некуда, а тут — он.

Она редко говорила с Аркашей, только гладила по голове. Вот и сейчас — наклонилась, поправила воротник его кофты, прошептала что-то, чему мальчишка кивнул, не поднимая глаз. Пётр смотрел на них, и всё в этой сцене било по памяти, как тихий стук: сколько раз он это уже видел? Сколько лет прошло?

Он отвернулся, с досадой щёлкнул сигаретой. Ни себе, ни им не помочь. Да и кому в этом селе вообще можно помочь?

Соломонида тем временем закончила со своими покупками и тяжело зашагала прочь. Это привлекло внимание многих в очереди — местная травница обычно ходила павой, а тут вдруг тяжело переступала, словно боясь запутаться в длинных полах своей юбки. Вера с Петром проводили её взглядом.

Следующим закупался Тихон — маленький, сутулый мужик в поношенной, но чистой рубахе навыпуск, с загрубевшими руками. Одна ладонь была у него замотана бинтом. Пока не дошла его очередь, он молчал, уставившись в землю.

Тихон вообще говорил редко. Он жил тут рядом — у подножья холма и опушки леса, с сестрой — Александрой Фёдоровной — в лучшем в селе доме — чистом, выметенном, вечно с новыми занавесками. Сестра его сюда не пришла, как не приходила вообще никогда — уж очень она отличалась от местных, да и от брата своего. Говорила витиевато, возвышенно, будто даже с каким-то акцентом. Кажется, она ничего тяжелее суповой ложки в жизни не поднимала — только сидела на крыльце за книгой или вышивкой, да смотрела в сторону леса или на вершину холма.

Говорили, что то ли дед, то ли прадед Александры и Тихона служил при пане и его жене и был при барине, когда тот богу душу отдал — он же о его смерти и сообщил. По слухам, не сразу, а после того, как собрал, что в усадьбе плохо лежало. Куда потом дел — чёрт его знает, но шептались, что закопал где-то в селе. Местные мальчишки ещё в детстве Петра лелеяли мечту этот самый панский клад отыскать.

Да только спросить, хоть где примерно искать, не у кого было. Предок тот, рассказывали, даже до войны не дожил — исчез в ночь, когда в село пришли первые красные. Дом его много лет стоял пустым — пока в него в середине девяностых не заселились Александра и Тихон, что с тех самых пор на все расспросы о кладе упорно молчали.

Петру Тихон всегда напоминал пса, вечно стерегущего покой своей сестрицы. Сам он в этом доме — не жилец, а страж. То латку на забор прибьёт, то в огороде поковыряется, но всё как-то с трудом — повинность несёт, не иначе.

Матери Тихон с Александрой никогда не нравились. Тихона она называла исключительно «крепостным», а Александру просто избегала — как и та её. С чего их неприязнь началась — Пётр не помнил. Да и неважно это было.

Тихон закупился и ушёл, за ним были ещё несколько человек — про них Пётр ничего интересного не помнил. Все на одно лицо — смурные, задумчивые. Обычные люди, которые живут здесь кто давно, кто недавно. Вроде даже говорили о чём-то между собой, с Верой и Серёгой какими-то ни к чему не обязывающими репликами перекинулись, но вообще — ничего в них примечательного не было. Потом закупался Серёга, Марта, Марина с отцом и Вера. Пётр ничего себе брать не стал — не хотелось, да и Серёга целый пакет набрал.

Вера остановилась, что-то поправляя в пакете, а Галя спрыгнула на землю, потянулась, зевая, и кивнула водителю:

— Всё, Сань, поехали, — она хлопнула задней дверцей машины.

— А мимо станции проезжаете? — спросил вдруг Борис, что всё ещё, оказывается, стоял поодаль.

Пётр пожал руку водителю, с которым он не перекинулся ни одним предложением за это время.

— Ну да, — откликнулась Галя. — А чё?

— Возьмите с собой, — произнёс Борис. — Дело есть.

— Тут, знаете, не такси, — скривилась Галя. — Нам по графику надо. И вообще — мы посторонних не берём.

Борис чуть наклонил голову:

— Я не посторонний.

Пётр пошёл к Вере, забрал у неё пакеты, а водитель Александр кашлянул и негромко бросил:

— Пусть поедет, Галь. Места хватит.

Продавщица нахмурилась, пожала плечами, но согласилась.

Марина всю дорогу до дома щебетала с Серёгой про прекрасную погоду под аккомпанемент Григорьевича на тему того, насколько был хорош его улов этим утром. Пётр вообще их не слушал, пока Марина вдруг не обернулась:

— Ну, хозяйка, — обратилась Марина к Вере с полуулыбкой. — Дом-то обживаешь?

Вера кивнула:

— Потихоньку. Всё как-то… Чужое пока.

— Ничего, — Марина остановилась у своего забора. — Он к тебе привыкнет. Дом. Главное — накормить.

— Кого? — не поняла Вера.

Пётр вздохнул. Не было б у него в руках Вериного пакета — развернулся бы и ушёл.

— Дом, — с мягкой настойчивостью повторила Марина. — Стол накрой. Гостей зови.

— Не время сейчас, — возразила Вера. — Только приехала. Да и не с кем особо.

— Как не с кем? — Марина сделала шаг ближе. — Мы все тут. Петька, Серёга, я… Вон, батя мой, Марта — она придёт, если позовёшь. Придут, все придут.

— Не уверена, что это хорошая идея, — попыталась протестовать Вера.

— А зря, — сказала Марина. — Здесь без этого — никак. Надо же по-людски.

Григорьевич с Серёгой тут же принялись расхваливать эту мысль, перебивая друг друга, и Вера, помедлив, согласилась — поняла, что спорить не получится.

Оставив Григорьевича с Мариной у их калитки, они втроём дошли до дома Веры — нужно было посмотреть, что там сталось с капканом на чердаке. Серёга что-то бурчал про тяжёлый пакет, Пётр не слушал — думал, как бы уйти, не вляпавшись в застолье, а Вера шла впереди, подгоняемая собственным беспокойством.

Дверь была не заперта. Вера толкнула её и замерла на пороге:

— Дима? — её интонация выдала удивление.

В кухне, спиной к ним, стоял мужчина, что-то методично засовывая в холодильник. У его ног, ластясь, вился Верин кот. «Дима» обернулся и улыбнулся. Это был жилистый парень-брюнет лет за тридцать, чуть выше среднего роста, с простым и открытым лицом, глядящий с какой-то особенной добротой на всё, но особенно — на женщину, что вошла в дом.

— Вот и вернулась, — сказал он. — А я уж думал, потерялась.

Пётр с Серёгой невольно переглянулись, и Пётр пожал плечами — мол, не знаю, кто это, а Вера уже шагнула вперёд и обняла мужчину. Как-то осторожно, точно боялась, что он рассыплется.

— Ты как тут оказался? — спросила она.

— Да так, — коротко посмеялся Дима. — Соскучился, решил приехать. Подвезли. Всё хорошо. Ты как?

— Да нормально, только вот ребята вчера капкан на чердаке ставили — шум какой-то был. Ой, что это я, — она оглянулась, не размыкая объятий. — Это Пётр, бывший владелец дома, это Серёга — он напротив живёт, а это… — она посмотрела на того, кого обнимала. — Это Дима. Мой муж.

Петру на секунду стало трудно дышать. Он не сделал ни шага вперёд, ни назад — просто стоял. Мысли метнулись коротко, как птицы в дыму: «Так ведь…» — и тут же упёрлись в пустоту, в мягкую, вязкую стену, которую разум не хотел пробивать. Но Пётр ничего не сказал — только кивнул. Вроде даже улыбнулся краешком губ.

Серёга просто пожал Диме руку, что-то начал спрашивать у того и рассказывать новому знакомому о вчерашних приключениях с капканом, а Пётр так и стоял на крыльце, глядя на Веру. Не помнит, что ли? Она же даже ему, малознакомому мужику рассказала, что у них с мужем произошло, почему она покупает этот дом, почему едет сюда одна. Не сразу, конечно, но всё-таки рассказала. Да и не заметить, как ей трудно это всё даётся, было сложно. А тут — разулыбалась, обнимает его, радуется. Неужто и правда место так влияет?

Хотя, кажется, мелькнул у неё в глазах вопрос — и правда, откуда он взялся, как по селу прошёл, никем не замеченный? Но Вера была слишком рада, чтобы об этом дальше думать.

— Пойдём, покажу, — сказал Серёга, вырывая Петра из его мыслей. — Вместе этот капкан проверим.

— Капкан, — медленно повторил Дима. — Ну, раз надо — значит, надо. Ты с нами? — спросил он у Веры.

Вера отнекивалась, но Дима её как-то уговорил. Пётр не понял, в какой момент и сам согласился — кажется, Дима и не убеждал, а просто сказал так, что стало ясно — не пойти не получится. Пётр и утром сюда бы не зашёл, если бы не маячило перед лицом воспоминание об испуганных глазах Веры, что смотрели на него вчерашней ночью. Но раз вошёл один раз — можно и второй войти.

Дима полез первым на чердак — так, как будто давно здесь жил. Вера следом. Серёга, ворча, втащил с собой фонарик. Пётр плёлся последним, чувствуя, как внутри поднимается липкое напряжение. Всё казалось не совсем настоящим — как сон, из которого вот-вот выдернет звук, или удар.

На чердаке было сумрачно, душно, пахло пылью, старым деревом и чем-то ещё — сладковато-железным.

— Твою мать, — пробурчал Серёга, поднимая капкан. Тот действительно был пуст, но на его зубцах запеклась тёмная, почти чёрная кровь. — Заколотить надо, — нахмурился Серёга, кивая в сторону вентиляционного окна. — Прямо вот сегодня.

— Я согласна, — проговорила Вера. — Надо.

Дима вернулся с чердака последним — легко, будто не замечал ни пыли, ни покосившихся ступеней. Вера вымыла в раковине руки, вытерла лицо полотенцем — обычное вроде действие, но выходило у неё это как-то неохотно, через силу.

— Надо бы стол накрыть, — сказал Дима, проходя мимо Веры и легко касаясь её плеча. — Люди пришли, помогли, не отпустим же голодными.

Вера обернулась:

— А у нас… — она задумалась и приоткрыла холодильник, — разве что яиц десяток, огурцы — ну, я в лавке на себя только брала…

— Всё есть, — перебил Веру Дима, заглядывая ей через плечо. — Я с собой привёз. Мясо, хлеб, картошку. Даже зелень, представляешь?

Серёга прыснул:

— Ну, ты даёшь. Мясо с собой возит. Видно, городской.

— Я — хозяйственный, — отозвался Дима.

Пётр стоял у порога, прислонившись к косяку, и смотрел на Веру. Она доставала посуду, что-то резала, то улыбалась, то хмурилась — вроде ничего примечательного. Но вопросы, мелькающие у неё в голове, кажется, мог слышать и Пётр. Она не помнила, но не понимала, что именно не помнит. Пётр знал, что здесь так бывает. Только не ожидал, что это начнётся так быстро.

Серёга засуетился, сказал, что притащит мангал. Дима что-то резал, Вера что-то расставляла. Пётр ушёл от этой суеты прочь: закончил с крышей, а потом поднялся на чердак и заколотил окно, как говорил Серёга.

Когда Пётр присел перекурить на лавке у дома, повёрнутой к заднему двору, мимо всё сновали Серёга с Димой: ставили мангал, таскали дрова, разжигали, мешали угли. В какой-то момент к ним присоединилась Вера — она постояла с ними недолго, а потом подняла голову и застыла на какое-то время, глядя на заколоченное чердачное окно. О чём ей думалось — бог весть.

Вдруг она оттаяла, оглядела землю под окном и, нечто заметив, наклонилась и подняла что-то с земли.

— Чего там у тебя? — окликнул её Пётр.

Уж как-то особенно горько кольнуло у него в сердце, когда он смотрел на неё, склонившуюся к какой-то находке. Вера приблизилась и села рядом с ним.

— Письмо, — ответила она, показывая испачканный в земле конверт. — Мамы твоей. И на чердаке я вчера нашла записку, но не её — мою… — она осеклась и уставилась куда-то в пространство.

— Ну, мало ли чего на чердаке можно найти, — отозвался Пётр.

— Так я их, ну… — Вера глубоко задумалась. — Письма твоей мамы я убрала в тетрадь и оставила на столе, для тебя, — наконец сказала она. — Помнишь, тетрадку тебе вчера отдавала? Ещё удивилась, что писем не было. Туда и свою записку сунула. Наверное. Странно, про неё вообще забыла... Видно, из своих вещей когда доставала, к другим конвертам сунула. Но не могли ж письма сами из тетрадки выползти и на чердак залезть? И больше их было, а тут только один конверт — внизу, на улице, под чердачным окном. Говорю ж, влез кто-то…

У Петра ужасно заболела голова — до одури. Вера всё говорила и говорила, не понимая, как всё это могло произойти, а он не слушал.

— В доме косяки дверные протирала? — спросил наконец Пётр.

— Протирала, — ответила Вера с тяжёлым выдохом.

— Ничего не находила?

Вера не сразу ответила. Она отряхнула конверт от земли, сложила его и убрала в задний карман штанов. Все её движения были медленными — она явно оттягивала момент ответа, думая о том, что лучше сказать. А когда она всё же ответила «нет», Пётр сразу понял — лукавит. Он встал и знаком позвал Веру идти за ним, а когда они вошли в дом, он спросил:

— Пока вещи матери разбирала, коробку с нитками и иголками не находила? Железная такая, синяя, из-под печенья.

Коробка быстро отыскалась. Пётр открыл её, выудил из неё длинную цыганскую иглу и протянул Вере:

— На. Воткни в косяк, — он указал на входную дверь. — Так, чтоб не видно было сразу, — Вера непонимающе смотрела на него. — Мать так делала, от дурного глазу, говорила. Веришь — не веришь, а воткни от греха. И дверь запирай всегда, когда из дому выходишь. Поняла?

Вера колебалась пару мгновений, но подчинилась — может, из вежливости. Но какая разница, если сработает?

День так и продолжился в суете. Носили какие-то стулья, стаканы, тарелки. Вера куда-то бегала — видимо, приглашала кого-то. Пётр до середины дня поправлял прохудившийся забор — последнее из того, что обещал сделать Вере.

Когда солнце уже начало потихоньку клониться к закату, Пётр собрался улизнуть, не прощаясь, но с одной стороны к нему уже шли Марина с Григорьевичем, а с другой — Марта с Аркашей:

— А чего же ты? Без тебя ведь не по-людски, — засмеялась Марина.

Серёга, не спрашивая, уже ставил дополнительный стул. Дима улыбался, будто всё так и должно быть. Пётр выдохнул, хотел отказаться — но сел. И сам не понял, в какой момент.

Сидели на заднем дворе, под яблоней. Мангал потрескивал, от мяса шёл густой запах с дымком, в стаканах плескалась наливка, кто-то резал хлеб, кто-то солил огурцы. Марина смеялась громче всех, Григорьевич мурлыкал себе под нос что-то про уху и карасей, Серёга пытался рассказывать байки, перебивая сам себя. Марта молчала, только подкладывала Аркаше еду, а тот ел, не торопясь, будто за всех. Да и правда почти никто не ел, больше говорили. Вера оживилась и глядела на всех, как хозяйка, а Дима сидел рядом с ней, аккуратно поглаживая жену по плечу.

Пётр молчал, пил понемногу, слушал, смотрел и ловил знакомое ему в этих местах ощущение: всё вроде бы правильно — и всё немного не то. В этом доме, в этом селе давно было так. Пётр прекрасно знал, кто сидит с ним за столом, но держал мину. Серёга — тоже был в курсе, но он всегда от этого отмахивался, Марта — давно смирилась, а Вера… Вера глядела и не видела.

На запах мяса пришёл ещё один гость — Ярослав: молодой ещё, лет тридцати пяти, высокий, темноволосый, с бутылкой домашнего вина. Он появился в селе уже после отъезда Петра и жил где-то на западной стороне. Пётр хорошо его помнил, хотя они особо не пересекались.

Говорили, что Ярослав — охотник. Он мог то уйти в лес на недели, то вернуться, словно и не уходил. Приятный был, только всегда ходил в своей потёртой маскировочной куртке — точно и не жил, а прятался. И пах он вечно, бог знает чем: то ли зверьём, то ли лесом, то ли чем-то, чему названия ещё не придумали. Пётр не удивился, когда Ярослав пришёл. Тот всегда знал, где дым, где мясо, где люди. Всегда знал — и всегда выбирал, когда появиться.

Марина в какой-то момент рассказала Вере с Димой местную байку про панский клад: Вера заинтересовалась, кажется, а Дима отвёл глаза и бросил что-то про «бабьи сказки». А потом Вера отставила стакан, оглядела стол и вдруг спросила:

— Кстати, о местных историях. А почему в баню после девяти нельзя ходить?

Все разговоры резко стихли.

— Это кто тебе такое сказал? — прищурился Григорьевич.

— Пётр, — с готовностью ответила Вера. — У нас бани, конечно, нет, но всё равно интересно.

— Ну, как же нет? — громко и со смехом вклинилась Марина. — Игорь Родионович и Дарья Андреевна ещё топят одну. Я тебе их у лавки показывала — такие, муж с женой старенькие, с красной авоськой стояли, помнишь? Ну так вот, там, дальше по улице — их дом. Мы все к ним ходим, когда надоест в тазиках плескаться, а раз в неделю — обязательно. Завтра ж воскресенье? Вот, завтра как раз банный день.

Пётр отложил вилку. Да, Дарья Андреевна и Родионович были у лавки, просто Пётр тогда не сразу их узнал. Андреевна была кругленькой старушкой с длинной косой, а Родионович — высоким смуглым стариком с седой бородой и длинными — как на конкурс отращивал, ей-богу — ногтями, всегда одетый в белую рубаху и штаны. Они, пожалуй, были одними из самых безобидных в селе. Но всё равно — сам Пётр в баню к ним не пошёл бы — ни за что. Обжигался уже. В прямом и переносном смысле.

Потом кто-то снова произнёс тост: кажется, Григорьевич. Шутка, смех, кивки. Застолье продолжилось, только Вера нахмурилась — на вопрос ей ведь так и не ответили.

Пришла в какой-то момент Соломонида. Она подошла к крыльцу, но к столу не приблизилась: только оттуда крикнула, что они село спалят «своим этим мангалом», да что утомили горланить на всю улицу. Ярослав встал, подошёл к ней, о чём-то побеседовал, и она ушла, медленно и тяжело, но гордо подняв голову.

Это всё случилось буквально за пару минут, так что как только Соломонида покинула участок, все забыли о ней и не обратили внимание, что Ярослав ещё какое-то время оставался у крыльца. Только Вера долго смотрела ему в спину, но и она потом отвлеклась.

Серёга, наевшись и напившись, вдруг разоткровенничался и поведал всем про Петра с Мариной. Некрасиво вышло, неправильно. Переврал что-то, конечно, но рассказал, в целом, верно — хотя и не до конца, — а Марина и Пётр его не остановили. И что бы они сказали? Было и было, сделанного не воротишь, а прошлое нечего бередить. Только Вера улучила паузу в его рассказе и перевела тему на невероятно удавшийся шашлык.

Когда-то Марина и Пётр были влюблены. Молоды. Наивны. Пётр собирался в армию, обещал писать, но перед отъездом сказал ей между прочим:

— Не жди. Я, может, в городе останусь. Ты живи тут… Как знаешь.

И он ушёл, а она пообещала ждать. Что было потом — Пётр запретил себе вспоминать. Потому и не ездил сюда почти. Потому и согласился со Светкой, когда той приспичило продать дом.

Уезжая от Марины, он видел впереди блестящее будущее. Города, огни, новых людей, совсем других женщин, деньги — чего уж там скрывать. Но всему этому не суждено было случиться, а теперь жизнь была за серединой. Семьи он не нажил, денег тоже — так, на полноги. А Марина — ей же было столько же лет, сколько ему — сидела теперь напротив, такая же молодая с виду, как и тогда, когда они простились.

И в этот момент стало Петру так горько, как бывает только тогда, когда ты оглядываешься в прошлое и понимаешь, что много раз повернул не в ту сторону и в итоге оказался в самом начале. Вокруг смеялись, говорили, шутили — обо всём и совершенно ни о чём. А Пётр поглядывал на Веру, чью руку аккуратно держал сидящий рядом Дима.

Надо было бы ей сказать. Напомнить, что она про Диму не помнила. Но что бы поменялось? Петра ведь мать предупреждала о Марине — мол, нельзя так. И Светка ему говорила не возвращаться в село — а он тут. Не поверил он им, не поверит и Вера ему. А он — там, где есть, и, может, это и правильно. Может, не стоило откладывать этот момент так долго.

Поэтому, уходя, он сказал Вере, что зайдёт завтра, но обещать не стал.

Когда все разошлись по домам, Серёга тут же завалился спать, хотя было ещё не поздно. А Пётр долго лежал и смотрел в потолок — пока тот не стал неразличим из-за кромешной тьмы за окном.

Всё здесь ему было понятно и известно. Всех здешних он знал как свои пять пальцев. Вере он помог, а дальше — сама разберётся: или вольётся окончательно, или очухается, вспомнит и побежит. Как он когда-то побежал.

Но теперь — набегался.

Пётр вышел на крыльцо и вдохнул свежий полночный воздух. Здесь всегда дышалось иначе, да и думалось, и жилось. Подводя уж самый честный итог, только здесь ему и жилось, а что дальше было — так, театр одного актёра. Он пошёл прочь от дома, нашёл то самое место и опустился на землю. Не помнил, сколько так просидел: всё думал и гонял мысли по кругу. Слышал разговоры проходящих мимо, видел тени, мелькающие в кустах — но ничего не замечал.

И не заметил, как Марина подошла. Просто — раз — и вот она, сидит вместе с ним. И колокол разрывается. Он не удивился и не отпрянул — знал, что она придёт. Ждал.

— Нельзя ж ночью выходить, — заметила Марина с иронией. — Колокол вон звонит.

— А он по мне звонит, — ответил Пётр после паузы.

Он перевёл взгляд на Марину — в свете луны она была совсем другой. Пётр столько лет отворачивался от неё при встрече, а теперь смотрел и не мог оторваться.

— Я вот думаю, — задумчиво проговорил он. — Ты меня тогда обрекла тем, что сделала… Или спасла?

Марина не ответила.

И впервые за много лет не улыбнулась.