На следующий день Вера проснулась резко. Она чувствовала, что видела в ту ночь сны, но вот какие именно — как ни старалась, вспомнить не могла: стоило ей ухватиться за какую-то мысль, как та, вильнув хвостом, ускользала от неё.

Свет за окном был уже полуденный, но Дима спал, укрывшись одеялом с головой. Вера аккуратно скинула с себя покрывало, встала, прошла в кухню и остановилась. В комнате был бардак: на полу валялась разбитая пустая банка из-под огурцов, на столе были разбросаны салфетки, а одна из тарелок стояла на самом краю раковины, будто кто-то собирался её опрокинуть.

Вера нахмурилась:

— Шерлок, ты что, с ума сошёл? — бросила она через плечо. Кот, спавший на диване, даже не поднял головы. — Шумел ночью, наверное, а я не проснулась. Устала, — добавила Вера себе под нос.

Часы на кухне показывали полпервого дня. Пока Вера сметала осколки, мысли, разгоняясь, начали всё же собираться во что-то понятное — вспоминалось застолье. Много вчера было рассказано, много разлито по стаканам и разложено по тарелкам, а съедено — почти ничего. Всё казалось странным: и улыбки были, и смех, и даже какая-то песня в фальшивом, но очаровательном исполнении Григорьевича. Всё так, и всё не так.

И Дима — заботливый, знакомый, родной до дрожи в сердце. Приехавший без предупреждения. Пришедший в дом так, что никто его не заметил, хотя он мог пройти к участку только по главной дороге, на которой они все стояли в очереди в автолавку. Дима — который вдруг настоял на том, чтобы собрать целое застолье.

Рядом с Димой ей всегда становилось спокойнее — он был постоянной переменной в череде жизненных обстоятельств и встреч. И сейчас в нём, кажется, ничего не поменялось, но, глядя ему в глаза и чувствуя его прикосновение, Вера ловила себя на мысли, что что-то не так. Слишком хорошо. Слишком правильно.

Она выпрямилась и вдруг вспомнила — письма. Вот что было не просто странно, а даже пугающе. Позавчерашний шум на чердаке указывал на то, что кто-то влез в дом, пока её не было. Когда она вернулась от колодца после разговора с Мартой, он спрятался на чердаке и затаился, а через некоторое время — пошумел там, чтобы Вера испугалась и выскочила из дома, и сбежал, когда они с Петром пошли к Серёге. А ночью — вернулся и угодил в капкан.

Но для чего? Ради писем? Или для чего похуже?

Вера вернулась в спальню, открыла шкаф и начала одеваться. Бездумно скользя взглядом по своим вещам, она зацепилась за висящую в шкафу серую Димину рубашку — ту, в которой он был накануне. Её Вера отлично помнила, она ей никогда не нравилась, но все попытки от неё избавиться заканчивались провалом — Дима её очень любил. С другой стороны, для дачи — самое то, не жалко.

Рубашка висела неаккуратно, и Вера — больше по привычке — поправила её на вешалке и потянулась застегнуть верхнюю пуговицу. И вдруг заметила, что из нагрудного кармана что-то торчит.

В другой ситуации она ни за что бы так не сделала, но слишком уж хорошо ей был знаком выглядывающий из-за ткани листок в клетку, вырванный из тетради и исписанный совершенно точно её рукой. Вера вытащила его и убедилась: да — это была её записка. Та самая, которую она позавчера вечером нашла на чердаке.

Вера сжала бумажку в пальцах и оглянулась. Дима лежал на кровати и смотрел на неё:

— Ты чего так рано поднялась? — спросил он — но не сонно, а ровно.

— Не рано, — ответила она. — Час дня почти.

— Кошмар, — Дима перелёг на другой бок.

— Дим… — Вера повернулась к кровати и махнула запиской в своей руке. — А это что?

Дима неохотно приоткрыл один глаз и посмотрел на неё:

— Бумажка какая-то. У тебя вчера из кармана выпала, я подобрал, — он снова натянул одеяло на голову. — А давно мы по карманам шаримся?

Вера молчала. Записку она позавчера сложила в несколько раз и убрала глубоко в задний карман — как она могла вылететь?

— Не знаю вообще, зачем ты это сохранила, — буркнул Дима из-под одеяла. — Чтобы запомнить, что у нас был тяжёлый период? Был. Ты плакала. Я знал.

Вера не ответила — только покачала головой и пошла прочь из комнаты.

— Ты куда? — спросил Дима из спальни.

— Прогуляться, — бесцветно отозвалась Вера, снова убирая записку в тот же карман, что и позавчера.

«Дима, я тебя отпускаю. Прости, что так долго держала».

Девять слов было в этой её записке, найденной на чердаке, всего девять — но каких. После вчерашнего застолья она почти забыла про неё — было много дел, много других вопросов. Понятно, что записку она привезла с собой в вещах, а потом случайно убрала в тетрадь вместе с письмами Пелагеи. Но Вера всё ещё не помнила, как её писала.

Да, ей снился сон об этом, но ведь сновидения — не всегда правда. Может, уставший мозг просто подкинул ей удобное объяснение? Но оно и неудобное. Почему она плакала, когда её писала? Почему забыла про её существование? Она не знала никаких других Дим кроме своего. Почему она написала мужу такие странные слова?

Выходя к дороге, Вера заметила краем глаза Аркашу, сидящего на крыльце дома Марты, мельком кивнула ему и свернула было налево — к выезду из села и холму, но тут же замедлила шаг. На лавке у Серёгиного дома сидела Соломонида. Статная, с ровной спиной, она окинула Веру взглядом с ног до головы, никак не отреагировала на её приветствие, а после него заговорила с дребезжащим недовольством в голосе:

— У тебя опять какой-то кипиш ночью был?

Вера остановилась:

— Не было. А что?

— Колокол ночью звонил, — Соломонида повернула голову в сторону, глядя на колокольню на холме. — Вот я и подумала, что опять у тебя что-то происходит.

Колокол звонил? Даже от этого не проснулась? Это же как крепко надо было спать…

— Я не слышала, — Вера пожала плечами. — Спасибо за беспокойство.

Соломонида снова посмотрела на неё, фыркнула, и её лицо исказилось гримасой снисхождения и даже неприязни:

— Нужна ты мне, беспокоиться о тебе, — она поднялась и, прихрамывая, пошла в противоположную от холма сторону.

Вера проводила её взглядом и поймала себя на мысли, что совсем не удивлена. Ей не впервой было встречать людей, которые живут ради того, чтобы за что-то зацепиться. Ну и ладно. Пусть каждый тратит свободное время, как ему угодно.

Из дома Марины и Григорьевича доносились голоса. Есть такая особенность в деревнях и сёлах: если соседи скандалят, каждое слово слышно за много метров — то ли тишина сказывается, то ли в таких местах любого пробирает на сплетни.

— Сделала я, что велено было! — кричала Марина.

— Сделала — не сделала, а срок твой не вышел! — непреклонно отвечал ей Григорьевич.

Вера было прислушалась, но тут же встряхнулась. «Не моё дело», — подумала она и пошла дальше, снова ныряя в суетливый анализ своих наблюдений.

Дима всегда вставал раньше Веры. Это был тот самый человек, которому всё равно, что за окном — будний день, выходной или праздник. Будильник прозвонил в шесть утра — пора вставать. А тут — час дня, а он спит. Тот самый Дима, который в отпуске первым занимал лежак на пляже и говорил, мол «мы сюда не спать приехали». Отчего такая перемена?

Вера вдруг поняла — это второе её ясное воспоминание о Диме с момента приезда в село. Странно. Может, давно стоило выйти из дома и проветриться?

У склона холма, метрах в ста от села, на самой опушке леса обнаружилась лавка, грубо сколоченная из доски и двух пеньков. Вера опустилась на неё и вперила взгляд в землю перед собой. Деревья тихонько шумели листьями, пахло хвоей, скошенной травой, преющей на солнце, и какими-то луговыми цветами. Было даже приятно: красивая природа, свежий воздух и тишина — та самая, настоящая, за которой она сюда и приехала.

Только не было здесь спокойствия и умиротворения. Люди, дома, даже лес, стоящий плотной громадой совсем рядом, и холм, возвышающийся за спиной, ненавязчиво, но ощутимо излучали лёгкую тревогу. Или эта тревога шла изнутри неё?

Ещё в доме, надев те же штаны, что носила последние два дня, Вера убедилась — письмо, найденное у чердачного окна, было на месте, в том же кармане, куда она убрала и свою записку с чердака днём ранее. Она ведь не переоделась после той ночи с капканом, ходила в той же одежде, вот конверт туда же и убрала. Почему вылетела маленькая бумажка, а куда более крупный конверт остался на месте? Или кто-то… Да что «кто-то»? Дима вытащил записку из кармана сам. Но зачем?

— Пётр так и не зашёл, — подумала Вера, но тут же отмахнулась от этой мысли.

Она подняла глаза, посмотрела в сторону села и вздрогнула. В тени ближайшего к ней дома стоял, глядя прямо на неё, Ярослав — вчерашний случайный гость на застолье. Казалось, кто-то просто выдернул его из прошедшего дня и поставил сюда как деталь пейзажа, настолько он был статичен: та же маскировочная одежда, то же сканирующее выражение лица и та же расслабленная поза.

Несколько секунд они смотрели друг на друга, а потом Вера подняла руку и аккуратно ему помахала. Он кивнул, развернулся и зашагал к лесу, не торопясь. Вера тут же выкинула его из головы: мало ли зачем он там стоял? Может, перекурить остановился или высматривал что-то на холме. Не её дело.

Вера знала, зачем сюда пришла, но колебалась, точно собиралась сделать что-то совсем уж неправильное. Она медленно достала из кармана кофты пачку сигарет, чиркнула зажигалкой и только тогда, когда горечь проникла в лёгкие, всё-таки выудила и открыла незапечатанный конверт без марок. Аккуратный, почти каллиграфический почерк читать было легко.

«Пишу тебе это письмо, потому что не написать не могу. Относить не буду. Найдёшь — значит, так тому и быть. Твои письма в доме оставлю — вдруг мои прочитают.

Книга подсказала, как ты и писал. Да только не то, о чём думала. А может, и правда думала, но себе не признавалась.

Теперь я вижу твоё лицо так же чётко, как их лица. Сколько мы с тобой собирали картину по кусочкам? Всё у нас было: и имена, и слова, и средства. Только главный кусок ты утаил. Без него — всё впустую.

Я пыталась собрать слова, чтобы объяснить — и другим, и себе. Я писала тебе письма, читала твои. Мне казалось: если всё разложить по полочкам — станет легче. Но правда в другом.

Марта — смирилась. Серёга — дураком помрёт. Ничего не получится. Я больше не боюсь, а раз не боюсь — значит, уже на той стороне.

Тем, кто останется, хватит того, что ты никогда не уйдёшь.

П.

27.09.2023»

Вера долго сидела, не двигаясь, и раз за разом перечитывала письмо, надеясь между строк найти ещё какие-то слова, припрятанные на случай, если это послание прочитает кто-то, не погруженный в ситуацию, но ищущий ответы. В кофте на солнцепёке сидеть было жарко, но Вера не замечала этого. Она держала в руках письмо Пелагеи — сомнений не было. А вот всё остальное вызывало вопросы.

Вере казалось, что она спит, уж слишком много странностей было в последних двух днях. Записка, адресованная Диме, была написана ею, но когда? Не может же человек в здравом уме забыть, как написал что-то настолько личное? А Дима — с ним что творится? А с её памятью? Пётр не пришёл, ночью не проснулась от колокола и звона разбивающейся банки. И опять же — кто-то влез в дом!

Всё забрали, её записку выкинули за ненадобностью, а письмо Пелагеи обронили. Или просто не посчитали важным?

Она думала, что после прочтения этого письма ей станет легче. Ведь жила же в этом доме женщина, с соседями общалась, письма вон писала и от кого-то получала. Но нет — письмо Пелагеи было тревожным, запутанным, почти отчаянным. Вера сразу поняла: это письмо — прощание. Последнее, что эта несчастная женщина написала перед тем, как уйти в лес.

Получается, она от кого-то или чего-то бежала? Сама приняла решение уйти? Это начинало походить на паранойю.

Кому расскажешь — не поверят, особенно в ограбление, в ходе которого взяли только старые письма. Помощи ждать не от кого. Кто будет ходить по домам, опрашивать, кто где тем днём и той ночью был? Не могут так обычные люди делать. Ну, вызовет она полицию, скажет, что к ней в дом кто-то влез, и что? Ничего ценного ведь не украли. Прямо будут искать злостного похитителя писем? Или покрутят у виска?

Вера аккуратно затушила бычок о землю и убрала в пачку — чтобы не мусорить. По инерции достала вторую сигарету, затянулась — не полегчало. Никогда, впрочем, от этого не становилось проще, только лёгкие портились.

Была бы одна — уехала. Но тут Дима, и ему, кажется, здесь нравится. Значит, нужно просто разобраться, кто влез к ней в дом. Не лезть на рожон, но и не сидеть сложа руки.

Из раздумий Веру выдернула треснувшая где-то справа ветка. Она резко обернулась, тут же вспомнив, что уже несколько людей предупреждали её о волках, что видели рядом с селом.

— Ау? Кто там? — громко сказала Вера, надеясь, что дикое животное от такого точно развернётся и побежит дальше по своим звериным делам.

Она приподнялась, сжимая письмо Пелагеи и не чувствуя, как пальцы обожгла догорающая сигарета. Вера приготовилась было бежать, но тут из-за деревьев донёсся голос:

— Что ты, дочка, дёргаешься? — на опушку медленно вышел незнакомец. — Сама позвала. Кто зовёт — я иду.

Это был старик — корявый, как старый пень, седой, но двигающийся быстро и легко, будто бы в костюм пожилого мужчины влез совсем ещё юный парень. Он был одет в зелёную куртку и кепку, резиновые сапоги и чёрные штаны, а за спиной у него болталось на протянутом через живот ремне ружьё.

— Я просто услышала хруст, — Вера наконец-то потушила сигарету и убрала второй бычок в пачку. — Я вас не звала.

— Как не звала? «Ау» сказала? Сказала, — старик приблизился к лавке и сел на неё. — А у меня правила простые — слышу зов — иду, — он глянул на Веру, потом опустил взгляд на конверт в её руке. — Что, теперь ты письма носишь?

Вера, складывая и вновь убирая письмо в карман, ответила:

— Я нашла. Оно не моё.

— Ага. А чьё? — спросил старик, пряча улыбку в густых седых усах.

— А Вы, собственно… — начала Вера и даже приосанилась.

— Ох, прости старика, — он поднялся на ноги и подал ей свою руку. — Фёдор Лукич я. Егерь здешний.

Вера нерешительно пожала протянутую ладонь. Кожа на пальцах Лукича была грубой, и такой тёплой, что она почти вздрогнула от неожиданности.

— Вера, — коротко сказала она. — Я тут недавно.

— Да уж, знаю, — усмехнулся Фёдор Лукич, снова возвращаясь на лавку. — Угостишь? — он указал на пачку.

Вера протянула её ему и, когда старик взял сигарету, достала и себе. Два раза чиркнула зажигалка, и новый знакомый продолжил:

— Видал, как приехала. Петька, дурак, испугался ещё меня, — Лукич захохотал.

Вера округлила глаза:

— Так это Вы на дороге были?

— А кто ж?

— Так он чуть в кювет же не улетел! Зачем Вы так?

Старик покачал головой:

— Так я дорогу переходил. Кто ж знал, что он перед собой не смотрит? Я поглядел, что не улетел, да и пошёл своей дорогой. Я за лесом смотрю, а что на дороге делается — пусть ГАИшники разбираются. Но это… Ты не ответила, — он чуть наклонил голову вбок, разглядывая Веру получше. — Ты теперь письма носишь?

— Не ношу, — откликнулась Вера, всё ещё поражённая признанием егеря в том, что именно из-за него Пётр чуть не разбился. — Просто открыла прочесть.

— Пелагеино, да? — тут же догадался Лукич, глядя куда-то в сторону села, и вздохнул. — Она хорошая была. Глупая — но хорошая. Хотя, может, не глупая, а уставшая. Бывает, что и умные на исходе — хуже дураков дел натворят.

— А Вы её знали? — Вера чуть подалась вперёд.

Вот он — человек, который сам заговорил про Пелагею и не осёкся сразу. Может, ещё что-то знает. Дым от их сигарет поднимался ровными струйками, тая в нагретом воздухе.

— Я её и нашёл, — отозвался Лукич негромко. Вера замерла. — Когда уж поздно было. Под деревом лежала, сухая такая. По платочку её дети опознали. Ни птицы, ни зверь не тронули. Значит — своя.

— Своя? — смутилась Вера.

— Ну да. Место-то как? Оно ж не всех берёт.

Лукич говорил медленно, чуть растягивая слова, прежде чем выпустить их из себя, и делал паузы, чтобы затянуться. Вера вдруг осознала, что рядом с ним ей стало спокойно — и сразу насторожилась. Слишком легко. Здесь так не бывает.

— А что с ней случилось? — решилась спросить Вера, почему-то уверенная, что егерь ответит.

— Кто её разберёт, — выдохнул дым Лукич. — Взяла и ушла. Одинокая была, дня через три только соседи хватились — нету её. Дети ейные приезжали, полиция, эти… Как их? Волонтёры. Всё тут исходили. Да и я ходил, мне по службе положено. Только год минул — случайно наткнулся. На той стороне села, почти на опушке лежала, — он посмотрел на Веру и покачал головой. — Ты бояться брось, — сказал он назидательно. — Ты думаешь, она первая, кто так ушёл? Да каждый год таких бабок да заезжих туристов с десяток ищут. Что у нас в лесу, что по области. Не в месте дело, а в случае, — он сделал короткую паузу, и уже другим тоном, будничным, точно прогоняя назойливую мысль, добавил: — Старая была, с сердцем плохо стало — и всё.

Как-то так получалось у местных, что факты, от которых у Веры голова шла кругом, преподносились ими как что-то легко объяснимое, простое и совсем привычное. И правда — ну, ушла одинокая пожилая женщина в лес, стало плохо, не смогла вернуться. Ужасно, страшно и врагу не пожелаешь — но ведь могло такое быть? Могло.

Вера потушила сигарету и опять убрала бычок в пачку. Лукич одобрительно кивнул — видимо, порадовавшись, что у его владений не мусорят. Веру подташнивало: то ли из-за того, что курила на голодный желудок, то ли от того, что они обсуждали. Первое всегда было плохой привычкой, а обсуждение странных происшествий в этом селе тоже превращалось в неприятную обыденность.

— Я долго живу, многое повидал и вижу — накрутила ты себя. Письма вон ейные читаешь, — егерь кивнул в сторону Вериного кармана. — Пелагея — много тебя старше была — и то, как помешалась с этими письмами на старости лет. Всё носила их, прятала, забирала, как по расписанию. Не первый раз я про таких поисковиков слышал. Говорят, после революции приезжали, под холмом копали, в панских развалинах там что-то искали, — он указал пальцем в направлении деревьев. — Ничего не нашли. Но всё равно ещё бывают те, кто думает, что найдёт.

— Вы о чём? — не поняла Вера.

Уже второй человек говорил ей о каких-то поисках в селе. Сначала Марта упомянула, что при Советах в разрушенной панской усадьбе что-то искали, теперь вот — Лукич о том же. Но при чём тут Пелагея?

Фёдор Лукич задумался, а потом, не поднимая глаз, пробормотал:

— Ты ведь читать умеешь. Значит, и понимать должна. Пелагея тоже так сидела, тоже с письмами. Всё писала, всё что-то искала, — Вера молчала. — Носила она их, — продолжил Лукич, кивнув в сторону холма. — Николаю — попу. Он ей отвечал. Только не вслух, а под камень. Разведка у них своя была. Искали, вопросы всем задавали. Шут их знает.

Вера непроизвольно наклонилась к собеседнику:

— Под каким камнем? — спросила она, и слова её прозвучали тише, чем хотелось.

Лукич посидел молча, покачивая носком сапога, подвигал челюстью. Он несколько раз открывал рот, но будто не решался заговорить и вновь его закрывал. Потом егерь затушил свою сигарету, проверил пальцами, что та уже не тлеет, убрал её в карман, поднялся с лавки, поправил ремень с ружьём и сказал, глядя куда-то в сумрак под деревьями:

— Пойдёшь к колокольне — сама увидишь. Только не перепутай, зачем идёшь, — он пожал плечами. — Николай наш… С причудами, — Лукич уже сделал несколько шагов в сторону леса, но остановился и, повернувшись к Вере вполоборота, добавил: — Вглядываться сильно, Вера, — не всегда полезно. Смотри, чтоб как с Пелагеей не вышло.

И егерь просто пошёл своей дорогой — так, как будто всё это было делом привычным: разговор про потерявшуюся в лесу старушку, лавка, женщина с письмом. Вера осталась сидеть.

Пелагея однозначно что-то знала и скрывала — это было ясно ещё из письма, но не было понятно, какую именно тайну она унесла с собой в тёмный лес. Однако теперь Вера знала: был адресат как минимум одного письма, а по словам Лукича — может, и многих. Если кто-то и мог сказать Вере, в чём же ценность писем, которые понадобились кому-то настолько сильно, что он не побоялся проникнуть в её дом дважды — это был батюшка Николай.

В Верином кармане было письмо, которое оставило больше вопросов, чем ответов.

А в голове — непрошенная мысль о том, что чужая история вдруг стала её.