С утра Вера покинула спальню тенью, дошла до кухни, умылась и налила себе стакан воды. Шерлок вышел за ней следом и захрустел кормом в углу, у чердачной лестницы. Всё было почти безмятежно, и казалось, что череда странных и страшных событий прошедших дней и вовсе не происходила. Но на обеденном столе так и стоял забытый там вчера ноутбук и чашка недопитого Верой чая, подтверждая: всё было, не сомневайся.

Дима не спал — он сидел на диване и сканировал жену взглядом:

— Поговорим? — спросил он.

Вера кивнула.

Дима объяснял: мол, такое, как вчера, происходит не каждый день, и он не был морально готов. Просто растерялся, не знал, как себя вести. Его фразы звучали ровно, даже слишком — как голос ведущего вечерних новостей, рассказывающего о беде в далёкой стране. Ни надрыва, ни боли — только грамотное сочувствие.

В его словах была доля правды: они действительно никогда не сталкивались со смертью лицом к лицу — Дима так и сказал. От этих слов в Вере что-то шевельнулось, но тут же утихло, когда Дима подошёл к ней и протянул руки, как бы спрашивая разрешения, можно ли её обнять.

Вера обняла его, и в этот короткий миг её сердце почти поверило, что всё по-прежнему, что всё можно исправить. Что всё, что было вчера — не больше чем сон, дурной, сбивчивый, но не имеющий силы наяву.

Дима извинялся, говорил и про события ушедшего дня, и про вытащенную записку, и про книгу, и про их недомолвки. Всё в его речи было правильно, выверено, будто он и правда всю ночь подбирал слова, репетировал, вымерял паузы. Мол, записку я забрал, чтобы ты не вспоминала, чтобы не ранила душу, чтобы не терзалась.

Но кто давал ему право выбирать, что ей помнить?

Вера чувствовала, как угасает в ней трепет и тепло, что столько лет поднимались в душе, когда она смотрела на Диму. Чувствовала — и думала о другом.

Что на полу были видны крошки стекла, сметённые не до конца. Что исчез куда-то радиоприёмник на столике у окна — тот самый, старенький, дребезжащий. Что ноутбук и её чашка стояли как-то по-другому — она ведь никогда не ставила чашку слева, только справа. Маленькая привычка, но твёрдая, как обет.

А ещё — вспоминала, что Дима вчера не пил чай вместе с ней. И что она не видела, чтобы он ел — ни вчера, ни на застолье. Она и сама не чувствовала голода: за вчерашний день не съела ни крошки — и даже не заметила этого. Только по инерции насыпала корм коту. С другой стороны — оно и понятно. На фоне стресса аппетит и голод отступают, давая дорогу более важному. Телу, погружённому в чувства, еда становится обузой.

Вера отстранилась от Димы и хотела спросить, что тут было ночью — но не стала. Он говорил правильные вещи, слишком правильные, чтобы быть правдой. Значит — и на этот вопрос не ответит истиной, а подберёт удобную вариацию.

Вера всё же взяла из холодильника кусок шашлыка и огурец. Как только она проглотила еду, ей стало понятно, что это всё-таки было необходимо — даже сил прибавилось. Дима говорил что-то про дела во дворе, и Вера слушала как-то вполуха, отвечала вполголоса.

Она вернулась в спальню, надела чистую кофту с глубокими карманами, а повернувшись и посмотрев на кота, что развалился на кровати, раскинув лапы, вспомнила и про «Народные поверья». Она забрала книгу с подоконника и сунула в карман — благо, издание было крошечным и лёгким.

Когда она снова оказалась в общей комнате, Дима, стоявший у печки с веником в руках — он сметал те самые осколки стекла — спросил:

— Ты куда?

— К Марте зайду, — откликнулась Вера.

И когда Дима, пожав плечами, отвернулся, она незаметно сняла с гвоздя подаренный Харитоном ключ и тут же покинула дом.

Вера прошла по улице и свернула во двор Марты. Было ещё очень рано, небо угрюмо глядело с высоты, закрытое тяжёлыми серыми облаками, и дул прохладный ветер, но Аркаша уже сидел на лавке у крыльца и ковырял носком туфли землю.

— Привет, — сказала Вера, и это прозвучало безрадостно и пусто.

Аркаша не ответил, только кивнул, не поворачивая головы.

Марта, опухшая от слёз, открыла дверь сразу же после стука. Они поговорили о вчерашнем, пытаясь подобрать слова, но те никак не складывались в настоящие фразы — только сшибались краями, неловко, неотделимо от вздохов. Спросили друг друга о самочувствии — жест, в равной мере бессмысленный и человечный. Вера упомянула звонок Светы и похороны.

— Завтра, значит? — нахмурилась Марта. — На Купалу собралась хоронить?

— Почему на Купалу? — не поняла Вера. — Завтра двадцать третье июня, а Купала же в июле, нет?

— Это по новому стилю, — пояснила Марта, глядя на спину сына, который склонился вперёд и рассматривал что-то на земле. — А по старому — минус две недели. Завтра, ночью, с двадцать третьего на двадцать четвёртое.

Она говорила это мерно, но всё в ней показывало: для этой женщины даты и календари давно стали чем-то вроде ритуальных символов — не столько условностей, сколько знаков судьбы, от которых нельзя отмахнуться. Вера нахмурилась, но мысль эту продолжать не стала: ну, праздник и праздник. Вроде не церковный даже, а языческий — очень в духе местных правил.

— Скажи, — аккуратно начала Вера. — Ты же знаешь, что ко мне на чердак кто-то залез? — получилось коротко, но Марта тут же кивнула. — Может, ты слышала что-нибудь, видела в тот вечер? Кого-нибудь, кто был у моего дома?

Лицо Марты на миг стало совсем неподвижным, словно она вслушивалась не столько в вопрос, сколько в шум прошлого, выискивая в нём нужный звук, движение, отблеск.

— Людей не видела, — проговорила Марта. — Только кошка у тебя во дворе тёрлась. Я тогда обратила внимание — подумала, может, ты свою выпустила погулять. Но нет — эту я знаю. Чёрная такая. Часто тут ходит.

Снова кошка. И Николай про неё же говорил. Может, кошка и попалась потом в капкан, но вот письма точно забрала не она. Надо было искать дальше.

Попрощавшись с Мартой, Вера двинулась через село назад, к холму, но через несколько метров остановилась, понимая, что выбрала, пожалуй, неверное направление.

Пока у неё было три зацепки: письмо Пелагеи, книга «Народные поверья» и ключ, оттягивающий тяжестью край кофты. Первые две вещи вели к Николаю — да, но он мог ничего не сказать, а свести разговор в сторону, как в первую встречу. Был Тихон, но к нему пока вели только бинты на руке и связь с Николаем и склепом. И была Соломонида — скандальная, всегда неожиданно появляющаяся, с мужем, который подарил Вере старинный ключ.

Подумав, Вера развернулась и пошла в конец села — туда, где, по словам гостей на застолье, и жила Соломонида. Чем дальше Вера шла, тем меньше обитаемых домов становилось вокруг. Дорога выдыхалась, теряла очертания — становилась всё больше похожей на узкую тропу.

Вчера она уже здесь пробегала, когда услышала крики Романова, но в спешке ничего не рассмотрела. Теперь же она видела, что дом Дарьи Андреевны и Родионовича — тех самых стариков с баней — был единственным, чьи стены не завалились внутрь, а через крышу не прорастали ветви молодых деревьев. Он выглядел не столько ухоженным, сколько живым — точно держался вопреки, на упрямстве своих обитателей.

Дарья Андреевна была на улице. Она подметала дорожку от видимого только ей сора и подняла голову, завидев Веру. Старушка двигалась медленно, с достоинством, точно выметала не пыль, а саму память, подслеповато следя за её тенью:

— Мил-моя, ты как? — спросила Дарья Андреевна.

Вера остановилась, помахав рукой — получилось натянуто. Не было в ней сейчас ни желания, ни сил разыгрывать живость:

— Всё в порядке, спасибо.

Эти слова Веры звучали неестественно на фоне вчерашних событий. Но что было делать? Не рвать же на себе волосы в истерике. Это не помогло бы.

— Может, в баньку, дочка? — подал голос Родионович, появившийся из-за сарая справа от Веры.

Он шагал неторопливо и выглядел ожившей частью этого утра — ветхой, выцветшей до предела. Его одежда — неестественно белая — напоминала саван. Вера подумала, что это крайне непрактично: и огород ведь, и домашние дела. Изгваздаться — элементарно. Но, может, для Родионовича это было не про удобство, а про привычку.

— Да нет, что Вы, — покачала головой Вера, вспоминая тяжёлый дух, встретивший её вчера в предбаннике. — Я так... Прогуляться вышла. Голову проветрить. А Вы как?

— Ой, ну мы-то что? — проговорил Родионович, подходя к изгороди и опираясь на неё с осторожностью, как бы проверяя: выдержит ли. — Мы своё уже пожили, стольких хоронили, что и не вспомнить, — продолжал он, а в интонации его не было ни скорби, ни тоски — словно он считал чужие смерти по ведомости. — Жалко, конечно, молодой был. Ну, судьба такая.

Вера едва сдержалась, чтобы не съязвить в ответ. В смысле «судьба»? Как можно настолько философски относиться к чьей-то смерти уже на следующий день после того, как та заявилась без срока? Но тут, в этом селе, всё, казалось, было устроено иначе. Здесь даже смерть, пожалуй, была не крайней точкой, а лишь поворотом дороги.

— Ты за нас не беспокойся, — включилась в разговор Дарья Андреевна. — Мы тут ко всему привыкши. Петька, Старченко, парень этот молодой… Как его? Романов? Сколько было таких. Места тут такие. Кто чист душой — тому и ладно. А у кого какой грех за душой есть — так вот оно, как бывает. Понимаешь?

Вера не понимала. Ни про чистоту, ни про грех. И от этих слов ей сделалось особенно неуютно, как будто кто-то невидимый навесил на неё ярлык. Старики пытались ещё зазвать её в баню, но она смогла отказаться окончательно и зашагала дальше. Вскоре дорога под её ногами сузилась, превратившись в тропинку, а трава пошла гуще.

Дом Соломониды она увидела ещё издалека — он разительно отличался от всех остальных: был двухэтажным, кирпичным и стоял в отдалении от села, на самой опушке леса, что высился на горизонте неприступной зеленью. Вера замедлила шаг, и, подумав, свернула с тропы чуть вбок, направляясь к дому со стороны деревьев. Её тянуло туда, что-то внутри говорило: не иди прямо — смотри исподтишка.

Она встала в метрах в тридцати от дома, и со двора её было не видно — растительность и полумрак деревьев надёжно скрывали её от чужих глаз. Холодные ветки цеплялись за рукава, но Вера почти не чувствовала ни сырости, ни зябкости — внутри всё напряжённо застыло, как в ожидании чего-то, что либо подтвердит её страхи, либо развеет их окончательно.

Вера поймала себя на мысли, что превращается то ли в параноика, то ли в сыщика, то ли — как называл Пелагею и Николая егерь Лукич — разведчика. И ведь никто не учил — но всё внутри подсказывало: молчи, наблюдай, не суетись.

Там, в городе, ей бы и в голову не пришло прятаться, высматривать и искать ответы среди молчания и ветхих зацепок. Там всё было проще: спроси — и получи; позвони — и узнай. Но здесь… Здесь всё было другим.

На участке Соломониды бегало трое детей — два мальчика-подростка и девочка лет восьми. Они играли, кажется, в догонялки, галдели, визжали, скакали друг за другом по двору, как щенята, распалённые собственной неугомонной энергией. Харитон, сидящий на крыльце, просто наблюдал за ними — недвижимый на фоне кирпичных стен.

Странно. Вера слышала от местных, что многие в селе держат скотину — в том числе и Харитон с Соломонидой. Она не была экспертом в фермерской жизни, но казалось, что в утренний час у хозяев подворья должно быть много дел. Но нет — за утро она встретила только желающих поболтать или праздно слоняющихся по своим дворам.

Прошло минут пять, и Вера уже успела подумать, что затея понаблюдать за домом бессмысленна, как вдруг она услышала шум голосов. Сначала даже внимания не обратила — они звучали глухо, но Вера быстро поняла, что они приближаются. Через минуту на крыльце появились Соломонида и Ярослав.

— Тебе было дано простое задание! — захлёбывалась в гневе Соломонида. — И того не смог!

Казалось, её злило не только то, что было сказано или сделано, но и сам факт невозмутимости Ярослава. Он стоял, чуть опустив голову, отвечал тихо и безучастно, и на лице его не отражалось эмоций — точно он говорил с упрямым клиентом или назойливым попутчиком в автобусе.

— Да не волнует меня! — снова крикнула Соломонида. — Надо найти способ, я сама не могу его открыть!

С каждым словом она звучала резче, громче, злее — её речь шла не из горла, а вырывалась из недр прокопчённой досады. Соломонида развернулась и широкими шагами, всё ещё хромая, вернулась в дом. Дверь хлопнула, оставив Ярослава стоять в одиночестве.

Он какое-то время смотрел Соломониде вслед — не шевелясь, а потом развернулся и неторопливо зашагал туда, где в тени деревьев стояла Вера. Не дожидаясь момента, когда он к ней подойдёт, Вера пошла прочь — вдоль кромки леса, но скрываемая ещё его кронами. Её ноги двигались быстро, почти на цыпочках — чтобы не шуметь и не привлекать лишнего внимания.

Что за дела у Ярослава и Соломониды? Да любые, если подумать. Мало ли что связывает односельчан? Только вот когда Соломонида приходила ругаться в день застолья, именно Ярослав сказал ей что-то, после чего она ушла. А теперь вот — скандалят ранним утром. Не совпадение ли?

Погружённая в свои мысли, Вера не заметила, как домов, что она видела через просветы в деревьях, не стало. Она огляделась: лес стоял плотно, обступая её со всех сторон. Казалось, что вокруг — чаща, а никак не самая опушка. Всё выглядело иначе: свет стал серее, прохлада — острее, а звуки — дальше.

— Ага, заблудилась в трёх соснах, — буркнула себе под нос Вера.

И по злой иронии, именно в этот момент увидела, что совсем рядом с ней оказалась сосна — мёртвая, сухая, со стволом, разбитым надвое. Это дерево будто разрубила какая-то исполинская сила — то ли молния, то ли метко поставленный перст высших сил. Поёжившись невесть от чего, Вера пошла дальше, но через несколько минут обнаружила, что вновь стоит у той самой сосны.

— Вот дура, — сказала сама себе Вера. — Детектив курильщика, ей-богу.

И в тот же момент услышала за спиной:

— Это тебя водит. Бывает тут так.

Вера оглянулась. В нескольких метрах от неё стоял Ярослав, отрешённый и глядящий так, словно не на человека смотрел, а на зверушку, выполняющую какой-то хитрый трюк. Лес замер, наблюдая за встречей двух фигур на тропе, что не значилась ни на одной карте. Только ветер шелестел кронами где-то высоко над головой.

Сердце Веры упало — Ярослав, очевидно, увидел её и пошёл следом. Если спросит — что ответить? Гуляла? Что-то искала? Подслушивала, прости-Господи? Но Вера придала лицу нейтральное выражение, склонила голову в кивке и спросила:

— Кто водит?

— Леший, вестимо, — пояснил Ярослав.

Опять двадцать пять. Он произнёс это так, как говорят о вещах проверенных, понятных, не требующих объяснений. Казалось, он знает, что говорит, потому что сам однажды выходил из такого круга, из такой чащи, и знал, каково это — стоять в лесу, который не отпускает:

— Ты кофту наизнанку выверни. Тогда выйдешь, — Ярослав указал на Веру пальцем. — Это ж всем известно, — он отвернулся и собрался уходить, но вдруг снова оглянулся через плечо. — Соломонида ключа хватилась, что тебе Харитон подарил. Ты им особо не свети, если сохранить хочешь.

Вера напряглась и шагнула к Ярославу:

— Это её ключ? — удивилась она. — Так я верну, без проблем, — Вера потянулась к карману.

— Я бы не стал, — тут же бросил Ярослав. — Они его и сами нечестным путём получили.

Сказал — и тут же растворился в зарослях. Вера моргнула — и он исчез, как не было, только из-за деревьев донеслись до неё его удаляющиеся шаги. Вера хотела пойти за ним, но остановила себя. А если он идёт вглубь леса, а не наоборот? Так она заблудится ещё больше. Лес был не просто густым — он дышал, жил, шептал, и теперь каждый поворот мог оказаться началом петли, из которой нет выхода.

Вера всё-таки вынула ключ из кармана. Металл был тусклым, но веяло от него чем-то не просто старым, а древним и сакральным — как лес вокруг, как само время. И вдруг взгляд Веры зацепился за несколько линий, что сливались воедино у самого основания ручки ключа. Она поднесла его ближе к глазам, разглядывая, и наконец поняла, что видит.

Вензеля на ключе, переплетаясь, складывались в буквы, которые ей уже встречались в этом селе:

А. Ф.

Именно их Вера видела там, на холме, на фасаде склепа молодой панночки. Эти литеры — как шёпот из прошлого, как печать на проклятии, как знак, что был перед глазами, но значение своё раскрыл лишь теперь. Совпадение? Какое уже по счёту?

Ключ вдруг стал тяжёлым, как ноша, которую нести не хочется, но нужно. Они — Соломонида и Харитон — и сами нечестным путём его получили, так ведь Ярослав сказал? Значит, украли? Значит, Соломонида, Харитон, Тихон и Николай — не разные линии, а главы одной истории. Всех их связывало не только Верино подозрение в поисках сокровищ, но ещё и склеп, стоящий у разрушенной церкви.

Надо было идти к Николаю. Вера вернула ключ в карман и продолжила путь. Когда сосна встретилась ей в третий раз, она только всплеснула руками, признавая поражение перед невидимым противником.

И вдруг Вере стало труднее дышать. Воздух вокруг потяжелел, словно наполнился незримым дымом. Грудная клетка то сжималась, то раскрывалась с усилием, а в ушах вдруг появились звуки: треск где-то сбоку, крик птицы, шелест листвы под порывом ветра.

Зрение размылось, и, прежде чем Вера успела что-то подумать, она почувствовала, как ноги подкашиваются.