Вера открыла глаза и резко села — тупая боль тут же отдалась в висках. Всё закружилось, и она, сжав губы, оглянулась, не сразу понимая, где она и как тут оказалась. Мир вокруг был словно вытертым, цвета потускнели, очертания расплылись, и только один холодный, упругий запах травы пробивался сквозь мутную завесу сознания.

Она лежала на той самой лавке у подножия холма, где накануне говорила с Лукичом. Рядом с ней кто-то стоял и махал руками над её лицом:

— Давайте, Вера, — бормотал он. — Приходите в себя.

Голос был тихим, но прилипчивым: в нём не было паники, только терпение того, кто уже не раз вытягивал людей из неподходящих мест. Вера приложила ладонь ко лбу — кожа горела, а под пальцами пульсировала боль. Мысли всё никак не собирались в связный поток: обрывки вспыхивали и тут же ускользали, сталкивались, рассыпались в памяти.

Почему так темно? Что, уже вечер? Солнце словно вырвали из неба и выбросили, оставив село в выдохшейся дымке.

— Что случилось? — выдавила из себя Вера.

— Зашли туда, куда не стоило, — вновь раздался голос, и Вера поняла, что это Николай. — Я Вас нашёл.

Слово «нашёл» прозвучало не как случайность, а как обязанность. Будто так и должно быть — священник должен подбирать заблудших, как пастух овец.

Вера спустила ноги на землю. Её мутило, каждый вдох давался с таким трудом, словно она пыталась вобрать в себя не воздух, а воду. Николай стоял напротив, и его чёрная ряса жутким пятном выделялась на фоне зелени. Ткань на ветру почти не шевелилась — точно облачение не висело на человеке, а было тенью, выросшей из земли.

— Как это — нашли? — спросила Вера, показавшись самой себе лишь эхом.

— Увидел утром, что в лес зашли, — пояснил Николай. — Не видел, как выходили, так что решил проверить — и нашёл.

Слова прозвучали буднично, без акцентов — мол, дело житейское. Ничего от старого священника в этом селе, казалось, не могло укрыться. Вера бы усмехнулась, но сил не было: всё тело ныло и противилось выражению эмоций. Да и не хотелось шутить: слишком легко здесь шутки могли превратиться в пророчества.

— Как у Вас всё складно, Николай, — проговорила Вера тихо, поднимая к нему глаза. — И могилу Вы роете заранее, когда тело погибшего ещё даже не нашли. И людей находите, — она сглотнула, и горло обожгло сухостью. — И книги необычные Вам кто-то дарит.

Каждое перечисление — как камешек, брошенный в воду: Вера смотрела, всплеснёт ли хоть что-то во взгляде её собеседника. Слишком прямолинейно, конечно, получилось, но Вера поняла, что утратила способность к тщательному подбору слов. Всё равно ведь Николай ничем дельным не поделится, наверное. Максимум — скажет что-то пространное и философское, что только спутает карты и собьёт ставки.

Но Николай, вопреки Вериным ожиданиям, не развернулся, не отвёл глаза и даже не заговорил о высоком, светлом и вечном долге и местных правилах. Священник вздохнул, сел рядом с Верой и посмотрел в сторону села.

Был уже вечер. Солнце висело у самого горизонта, как раскалённая монета на краю мира, и пускало по небу переливы десятков оттенков — оранжевого, красного, золотого, которые плавились и тонули в надвигающейся с востока черноте. Среди этой медной роскоши робко поднимался месяц, тонкий и бледный, вонзившийся в горячее тело заката.

— Вы специально туда пошли? — спросил Николай.

— Куда, в лес? Просто гуляла, — солгала Вера.

Ложь вышла ровной, доведённой до автоматизма городскими разговорами, но здесь, в этой сырой тишине, она прозвенела чужеродно.

— Не думаю, — голос Николая прошелестел, теряясь в холодеющем воздухе. — Я Вас нашёл там же, где нашли Пелагею, — Николай посмотрел на Веру. — Зачем Вы туда пошли?

Имя Пелагеи ударило сильнее ветра. Верина головная боль прекратилась в одно мгновение — быть может, из-за того, что её сердце совершило беспокойный кульбит, а руки дрогнули. Когда тайна обретает конкретное имя — тело моментально просыпается.

— Я не знала, — призналась Вера. — Я шла к Вам.

— Зачем? — Николай чуть повернулся к ней.

Вера хлопнула по карману кофты — надо же, на месте. Она вытянула «Народные поверья» и показала книгу священнику. Николай смотрел на неё пару мгновений — пристально, ровно, и в этом взгляде было что-то от врача, глядящего на старую рану.

Священник взял книгу в руки — аккуратно, как живое существо, как младенца или раненую птицу. Его пальцы быстро зашелестели страницами, словно делали так уже не один раз, и он открыл заднюю обложку.

— Вы хотели спросить, кто такая «А», — догадался Николай. — Александра. Сестра Тихона.

Никаких отступлений, никаких притч. Просто имя. Ответ был такой простой и неожиданный, что Вера даже поймала себя на чувстве то ли разочарования, то ли удивления. С каких пор Николай не уходит от неудобных вопросов? Если он начал отвечать прямо — значит, ставки выросли.

— Можете попробовать с ней поговорить, но вряд ли она ответит, — заметил Николай, возвращая Вере книгу.

— Ничего нового, — откликнулась Вера, бездумно поглаживая обложку. — Здесь это в порядке вещей, — она вздрогнула, поняв, что не сделала важное. — Спасибо, Николай. Что нашли. Видимо, я долго там лежала — зашла-то утром.

Ощущение провала во времени накрыло вторым слоем: сколько часов из её жизни вычеркнул лес? Что с ней было в этот промежуток, пока она лежала там? А разве вообще можно потерять сознание на несколько часов и выжить? Не бывает ведь так. Ерунда какая-то.

— Пожалуйста, — ответил Николай, не глядя на неё. — Уже видел такое, вот и забеспокоился.

Возникла пауза, полная вопросов, что роились в Вериной голове, но никак не собирались во что-то более или менее правильное. Хотя…

— Если я спрошу, что со мной случилось, Вы ответите? — спросила Вера. — Раз уж там нашли Пелагею, это ведь не совпадение, не думаете?

Она ещё надеялась на земное объяснение: яма, коряга, удар головой — и всё. Николай устало повёл плечами, складывая руки в замок:

— А толку? Вы ведь не поверите.

— Вы скажите, а я решу — верить или нет, — голос Веры обострился.

Право выбора было последним, что она могла защитить. Николай кивнул так, словно принял её условие, но взгляд его остался таким же тяжёлым:

— Вас позвали, — произнёс он. — Потому что Вы не боитесь.

Вера нахмурилась.

— Не боюсь чего?

Николай посмотрел на кроны деревьев, потемневших на фоне угасающего неба. Листва над их головами шевельнулась, как от невидимого вздоха.

— Правды, — выдохнул Николай. — Вы ведь что-то читали из писем Пелагеи? Должны понимать, что она что-то знала. Правда и увела её в лес, — он взглянул на Веру. — Я лукавил, говоря Вам, что здесь спокойно и тихо. Это плохое место. Оно цепляется за самое низменное в людях и заставляет делать то, что человек в другом месте делать бы не стал.

Это походило на правду. По крайней мере, Вера чувствовала это в себе — тяжесть, что она привезла сюда с собой, с каждым днём всё усиливалась, толкая её идти по полустёртому следу местных тайн. Само село дышало ей в спину, проверяя: сколько выдержишь?

— Но от правды не падают в обморок, — заметила Вера с сухой иронией.

— А если ступят на тропу лешего — падают, — тут же сказал Николай.

Казалось, эти слова были не парированием, не злой шуткой, а горькой правдой, которую Николаю не хотелось признавать. В них сквозило нежелание говорить дальше, потому что каждый следующий шаг в этом разговоре приближал собеседников к краю, за которым — только ночь и молчание леса.

Вера всё же хмыкнула — тихо, почти беззвучно, по инерции, из глубины утомления. Не было смысла больше говорить — разговор окончательно скатился в фольклорный полубред. Вера попрощалась с Николаем и пошла прочь — к селу, за стены дома, где можно было затаиться.

Конечно, в обморок она упала из-за того, что почти не ест. Голод, усталость, духота: всё это объяснимо, логично — как диагноз в поликлинике, который снимает с тебя вину за страх. А Николай — может, и правда видел, что она зашла в лес, и решил пойти проверить. Простой поступок. Человечный. В это легко было поверить.

Всё было объяснимо, и нечего было прятать очевидные факты за флёром мифологических героев. Пусть леший останется сказкой. Вере же нужна была правда — пусть прозаичная и скучная, как кусок чёрствого хлеба.

Вера дошла до дома, не встретив на улице никого. Село медленно погружалось в сон, приближающийся вместе со сгущающимися сумерками. Лишь в нескольких окнах ещё теплился свет.

Дверь приветственно скрипнула. Вера включила свет, поставила чайник, достала себе что-то из холодильника и, пока вода грелась, стояла, оперевшись поясницей на кухонный гарнитур, и жевала. Пища не имела вкуса, мысли переваривались хуже еды и всё время соскальзывали внутрь — туда, где день оборвался, где лес держал её в себе.

Завтра, как только закончится прощание с Петром, она отсюда уедет. Мысленно она уже собирала вещи, выгоняла машину, припаркованную во дворе, прочерчивала в голове маршруты, пыталась вытолкнуть из себя это место, чтобы оно не отпечаталось слишком глубоко. Хватит играть в сыщика — это не привело ни к чему хорошему, только к долгому беспамятству где-то посреди леса.

Сгинувшая Пелагея, письма, книги, ключи, склепы, местные склоки и тайны: это не про неё и не для неё — Вера была лишь случайным зрителем в дурном театре. Хотят искать клад — пусть ищут. Николай бы сказал: «Ищущий да обрящет». Может, только ключ кому-нибудь стоило отдать — наследие как-никак. Николаю, например: а он уж пусть сам решает, что дальше с ним делать.

А Соломонида, Ярослав… Они и ищут клад, скорее всего. Ключ от склепа жены пана украли Соломонида и Харитон, а Соломонида явно даёт Ярославу какие-то поручения. Они казались куда более вероятными кандидатами на роль воров писем и искателей сокровищ, чем молчаливый Тихон… И Александра, подписавшая священнику книгу про народные поверья.

Хотелось бы верить, что это так. Потому что так оставалось меньше открытых вопросов, которые могли возвращаться в мысли, когда Вера уедет отсюда.

А Александра... Александра Фёдоровна, кажется — так её Марина называла. Женщина, мелькнувшая перед Вериными глазами только один раз — когда нашли тело Петра. Она тогда стояла в чёрной шали, с Тихоном, на противоположном берегу пруда. Когда ушла — Вера не видела. С другой стороны, может, это и не она была?

Вере рассказали, что Александра вообще редко выходила из дома и не участвовала в жизни в селе. Но при этом — книгу же она Николаю подарила. Зачем? Неужели и она во всё это верила? Или она просто путала следы к кладу, что они с Тихоном сами искали? Или всё же просто берегли?

Александра Фёдоровна. Вроде обычное имя, но веяло от него чем-то интуитивно знакомым и при этом чем-то чуждым. Может, из-за того, что такое имя носила последняя российская императрица, а может… Думать было сложно. Состыковывать факты — ещё сложнее.

Как Вера ни хотела отмахнуться от этих тайн — не получалось.

Дима пришёл с улицы и тут же заговорил о чём-то обыденном, вроде грядок и цветов. Голос у него был ровный, чуть приглушённый. Разговор не имел настоящей цели, а служил только прикрытием — маской нормальности на фоне всего, что дрожало в воздухе с самого приезда. Вера отвечала ему, пока пила чай, но думала о том, что и Диму пора оставить в прошлом.

Ответы у неё выходили короткими, отстранёнными. Каждый глоток чая обжигал не столько рот, сколько внутреннее ощущение растущей дистанции. Вера словно стояла на мосту, который трескался под ногами, и знала: по нему назад уже не пройти.

Её ведь не было целый день — а где был Дима? Почему её вернул из леса священник, чужой человек, а не муж? Вера пыталась найти в Диминых глазах след тревоги, но всё, что она читала в них — это поверхностное спокойствие, почти равнодушие. От того, что она в нём узнавала, осталась только его любимая серая рубашка.

В её душе поднималось горькое, липкое чувство того, что у неё с Димой порвалась та тонкая нить, что связывает два сердца воедино. Неприятное ощущение — но не безысходное, как будто это и так было давно известно, но ей стало понятным только теперь. Осознание не ранило — скорее освобождало.

Вера легла в постель и закрыла глаза. Может, всего на минуту. Может, на час. Дом дышал тишиной, и в этом дыхании чувствовалось что-то неродное. Уже ночью Вера сквозь сон ощутила движение. Кто-то тенью скользнул по полу, не коснувшись досок, но оставив после себя дрожь в пространстве.

Потом послышался шорох.

Вера тут же по привычке потрогала постель рядом с собой — пусто. Димы рядом не было. Она приоткрыла глаза и увидела, что Шерлок сидит у неё в ногах, на самом краю кровати, и смотрит в другую комнату сквозь дверной проём. В его позе было что-то неестественно настороженное.

Может, Дима что-то делает в другой комнате? Но почему тогда так тревожно?

Вера поднялась на ноги и, сначала выглянув, вышла из спальни. Было тихо, и мрак комнаты развеивали лишь слабые полосы света от окон. Димы не было видно. Всё казалось мирным — Вера даже успела подумать, что те звуки ей послышались где-то на границе сна и яви. Но её внутренний голос — едва слышимый, но твёрдый — подсказывал: не послышались. Не выдумала.

С чашкой на столе что-то было не так. Она стояла иначе. Ближе к краю. Совсем немного. Но Вера чувствовала: не могла она её так оставить. Она бы запомнила.

И тут — шлёп.

Что-то упало с кухни. Вера резко повернулась в ту сторону и сделала шаг ближе — вдруг Дима там, за печкой, и она его просто не увидела? Каждый шаг давался с усилием — тело не хотело туда идти, но разум гнал вперёд.

Что Дима там делает? В этой тишине? В этой темноте?

— Дима?.. — шепнула Вера так тихо, что едва расслышала себя.

Ответа не было. Глаза привыкли к полутьме, и Вера уже была уверена, что ей просто показалось — ничего ведь не видно. Значит, просто дом скрипит — он же старый, деревянный, это нормально. Она почти поверила себе. Почти.

И тогда — краем глаза — заметила.

В углу комнаты мелькнула тень. Быстро, низко — это было что-то маленькое, слишком шустрое, слишком гибкое. Вера повернулась — но там уже ничего не было. Только занавеска колыхнулась.

Движение было настоящим. Ткань шторы предательски свидетельствовала: это было. По коже Веры пробежал холодок, и зашуршал ковёр — кто-то перебежал с одного угла комнаты в другой. Шаг. Прыжок. Скрежет. Всё это пряталось в затаённый ритм ночи, что, казалось, затаила дыхание вместе с Верой.

— Кто здесь?.. — сказала Вера громко, то ли чтобы проснуться, то ли чтобы напугать незваного гостя.

Может, кошка? Может, мышь? Но сердце упорно не верило. Там было что-то другое. Мурашки, бегущие по позвоночнику Веры, были умнее всякой логики. Вера отступила к двери спальни, выискивая глазами хоть что-то, что окончательно подтвердит: ей не кажется. Каждое её движение было осторожным, словно она боялась потревожить чьё-то присутствие, хотя пока сама не понимала, чьё именно.

И вот — в отражении зеркала — Вера увидела.

Промелькнула какая-то крошечная фигурка. Что-то лохматое, тёмное. Словно чья-то тень, обретшая форму — слишком юркая, слишком точная, чтобы быть случайностью. За спиной Веры зашипел Шерлок, окончательно подтверждая: это не иллюзия.

Пальцы Веры побелели, сжимая дверной косяк, за который она, оказывается, схватилась, и она тут же отпрыгнула назад и захлопнула за собой дверь, повернув щеколду. Рывок этот был инстинктивным, паническим — как у зверя, загнанного в угол. Она не думала, не взвешивала — просто спасалась.

— Ты чего? — тут же послышалось сзади.

Вера от неожиданности вскрикнула и резко повернулась, вжимаясь в дерево спиной. Она почувствовала, как дрожь прошла по всему телу, пробежав от затылка до пяток, а ноги ослабели, как после бега, которого не было.

Дима сидел на кровати. Создавалось впечатление, что он только что проснулся. Растрёпанный, он выглядел почти нелепо — чужой человек в чужой комнате. На его лице не было ни малейшего следа волнения.

Дима щёлкнул выключателем лампы на тумбочке, и комната тут же заполнилась желтоватыми отблесками. Свет не дал ощущения безопасности — наоборот, он подчеркнул неестественность происходящего.

— Где ты был? — тут же спросила Вера. — Я тебя звала.

В её интонации зазвенела нота обвинения, страха, почти детского непонимания: как мог он — её человек — не быть рядом?

— Ты чего? — повторил он и улыбнулся. — Я был тут всегда. Чего ты, приснилось что-то?

Слова его, мягкие, почти ласковые, ощущались, как наждачная бумага. Вера уставилась на него так, как будто перед ней был не её собственный муж, а оплот кошмара, что никак не хотел заканчиваться. Её глаза искали доказательства, ловили каждую морщинку, каждую чёрточку его лица, чтобы понять — врёт? Не врёт?

— Не было тебя тут, Дим, — медленно произнесла Вера. — Не было. Я не могла тебя не заметить.

Он покачал головой, лёг и тут же отвернулся к стенке:

— Ложись спать, — буркнул он, и тон его был усталым, чуть раздражённым. — Это просто сон.

Но это не было сном. Внутреннее знание било точно — и по разуму, и по душе. Это не бред, не галлюцинация, не переутомление. Это было.

Вера не легла спать. Только присела на самый край кровати, подальше от Димы, и до утра смотрела перед собой, понимая, что всё ещё слышит за стеной какие-то звуки — осторожные, потаённые. Ночь застыла — липкая, как мрак в подвале, с тишиной, которая звенела в ушах.

Может, Дима просто лёг поближе к стене, и она до него не дотянулась? Сомнение шевельнулось в Вере, как застарелая заноза: может, она действительно всё придумала? Может ведь такое быть?

Или он был в другой комнате, а потом за её спиной прошёл в спальню? Но звук его шагов она бы узнала — это ведь тяжёлые, мужские шаги, знакомые до мелочей. А тут — ни звука, ни дыхания, ни скрипа пола.

Или он тоже это слышал, но не знает, как себя вести? Как тогда, после Петра, когда он молчал, избегал взглядов. Когда делал вид, что ничего особенного не случилось. Может, ждёт утра, чтобы самому посмотреть?

Или хочет свести её с ума? Эта мысль вспыхнула ярко и погасла, оставив послевкусие — шипящее, как перекись на живой ране. Что же, у него получается.

Шерлок сидел рядом с Верой на кровати, вперив взгляд в дверь, и периодически тихо ворчал — так, что шерсть на его загривке немного приподнималась. За стеной что-то было. Что-то живое, однозначно. Не ветер. Не старый дом. Не иллюзия. Что-то — или кто-то. Вера слышала, как гремит посуда, как падают с полки книги, как что-то двигается по полу.

Только бы дождаться момента, когда рассветёт — и она встанет, проверит и убедится, что это просто какой-то зверёк. Надежда — хрупкая, натянутая, как тонкая нитка на краю бездны, ещё жила в ней.

И через пару бесконечных часов, в которые Вера так и не смогла сомкнуть глаз, всё наконец затихло.

Как только где-то вдалеке пропел первый петух.