— Ладно. Звучит хорошо. Тебе нужно, чтобы я что-нибудь сделала, пока тебя не будет?

— Может, проведаешь того поросенка с темной задницей? Он сегодня утром был какой-то вялый.

— О нет. Надеюсь, с ним все в порядке. Я обязательно проверю, как он, — я хмурюсь, надеясь, что все в порядке. Я знаю, что свиньи — не домашние питомцы. Я знаю, что рано или поздно их забьют на съедение. Но все же… Мне очень нравятся эти большие, шумные животные, и я не хочу, чтобы кто-нибудь из них заболел.

Сделав пару глотков молока, Джимми говорит:

— Я собирался порыбачить сегодня днем, когда вернусь. Может быть, нам удастся полакомиться рыбой в эти выходные.

— Ладно. Звучит заманчиво, — мой желудок скручивается от волнения. Еще одна вещь, которую я не знаю, как делать. — Возможно, мне понадобится небольшая помощь, чтобы приготовить рыбу к употреблению в пищу. Я никогда раньше этого не делала.

— О, конечно. Я покажу тебе, как это делается. Это вроде как мерзкий процесс, но не слишком сложно.

За последние пять недель я сделала много других мерзких вещей. Уверена, что справлюсь и с рыбой.

— Что ты собираешься делать сегодня? — спрашивает Джимми спустя еще минуту. Он уже покончил со своим сэндвичем.

У меня осталась примерно треть моего, и я уже сыта, поэтому передаю ему.

Первые несколько раз, когда я предлагала ему остатки еды, он допытывался, не голодна ли я, но, должно быть, понял, что я даю ему еду только тогда, когда в самом деле наелась. Он принимает это, бормоча слова благодарности, и откусывает большой кусок.

— Мне нужно испечь хлеб сегодня утром. Я использовала на завтрак все, что у нас было. Я проверила, и у нас есть все ингредиенты. У тебя большой пакет муки, который ты почти не использовал.

— Мама все время советовала мне печь из нее хлеб, но даже если бы я знал, как это делается, у меня никогда не хватало времени.

— Я так и подумала. Я уверена, что смогу сделать это сама, ведь твоя мама научила меня.

— Хорошо, это будет здорово.

— Какая сегодня погода?

— Довольно хорошая. Прошлой ночью даже не было заморозков, и небо ясное. Думаю, будет солнечно и тепло.

— Отлично. Потом я займусь стиркой, так как скоро выглянет солнце. Терпеть не могу развешивать белье внутри. Одежда всегда пахнет дымом и какой-то плесенью. Ты не против сменить эти джинсы перед уходом? Их действительно нужно постирать.

Джимми удивленно оглядывает себя, как будто даже не осознавал, во что одет. Скорее всего, так и есть. У него есть привычка, вставая утром, хватать ту одежду, которая ближе всего, поэтому всю неделю он ходил в одних и тех же джинсах.

— О. Конечно, — он отправляет в рот последний кусочек сэндвича и, прежде чем встать, допивает молоко. — Я сделаю это прямо сейчас.

***

День выдался длинным. Очень длинным. И все ощущается еще дольше, потому что Джимми почти все время отсутствовал.

Моя первая попытка испечь хлеб закончилась полным провалом, но я попробовала еще раз, и во второй раз у меня получилось две великолепные буханки.

Пока они запекаются, я начинаю стирать, работая на задней террасе, потому что светит солнце и не слишком холодно для начала декабря. И так я не буду проливать воду на пол в кухне.

Я начинаю скрести каждый предмет одежды из нашей корзины о стиральную доску, а затем прополаскиваю и отжимаю его.

Я едва вспоминаю вовремя доставать хлеб из печи и испытываю облегчение, когда ставлю его остывать.

Он выглядит и пахнет как надо. Слава Богу, я умею делать что-то вкусное.

Затем мне нужно вернуться к стирке. К тому времени, как я заканчиваю стирать, уже середина дня. Я совсем забыла об обеде.

Я шныряю по комнате в поисках прищепок, чтобы развесить мокрую одежду и полотенца на веревке, когда меня удивляет чей-то голос.

— Хлоя? Хлоя, я вернулся!

Я выбегаю из комнаты для гостей с ведерком прищепок и вижу в дверях Джимми, который выглядит довольным и расслабленным.

— О, привет. Как все прошло?

— Хорошо. У моего отца было много помощников, так что это было не слишком сложно. Потом мы хорошо пообедали и немного поболтали.

По какой-то причине — без всякого на то повода — я чувствую острый укол обиды в груди. У него явно был хороший день. Какая-то несложная работа, для которой, по-видимому, он даже не особо требовался, а затем, должно быть, долгий неторопливый обед. Он даже не запыхался, так что, очевидно, не торопился возвращаться домой.

А я до сих пор работала не покладая рук, напряженная и измученная, каждую минуту дня.

Я не выражаю свою внутреннюю реакцию. Это несправедливо. Джимми постоянно работает не покладая рук, и его труд и помощь его семьи — единственные причины, по которым я вообще имею кров и еду. Он имеет право иногда провести день более спокойно.

— Ты в порядке? — спрашивает он, хмурясь и слегка наклоняя голову, чтобы увидеть выражение моего лица, поскольку я отворачиваюсь от него, пытаясь скрыть свою реакцию.

— Да. Я в порядке. Как раз в процессе стирки.

— О, ладно. Тогда я не буду тебе мешать. Я собираюсь немного порыбачить.

— Звучит заманчиво.

— Не возражаешь, если я открою окна? Сегодня такой чудесный день, думаю, мы сможем проветрить дом. Зимой здесь всегда становится очень душно.

— О да. Это хорошая идея.

Мне следовало подумать об этом самой. Возможно, он удивляется, почему я этого не сделала.

На кухне беспорядок, потому что у меня не было времени все прибрать после выпечки хлеба. И у меня на веранде стоит огромная корзина с мокрой одеждой, ждущей, когда я развешу ее.

Я заставляю себя улыбнуться Джимми, прежде чем выйти на улицу, чтобы закончить стирку.

Я явно допустила тактическую ошибку. В корзине слишком много одежды, и она становится все тяжелее из-за того, что намокла. Я едва могу поднять ее, поэтому мне приходится волоком стаскивать эту проклятую вещь с террасы к леске.

Контейнер с прищепками я кладу сверху, но они выпадают из-за неровности поверхности. Я сдерживаю стон раздражения и просто оставляю их там, продолжая тащить корзину.

Когда я, наконец, дотаскиваю ее к веревке, мне жарко, я вспотела и запыхалась. Я выпрямляюсь, разминаю спину и глубоко дышу, чтобы прийти в себя, потому что чувствую, что вот-вот расплачусь.

Это всего лишь моя первая неделя здесь. И прошло всего пять недель с тех пор, как я вообще стала заниматься этими делами. Вряд ли я могу быть экспертом во всем этом.

Надеюсь, Джимми не будет слишком разочарован.

Ему было бы лучше с Лаурой. Она делала все это с тех пор, как в результате Падения у них отключились электричество, вода и инфраструктура. Она справилась бы с этой работой намного лучше, чем я.

Взяв себя в руки, я поворачиваюсь к дому, так как мне нужно собрать прищепки, которые я уронила.

Джимми уже там, он наклоняется, собирает прищепки и бросает их обратно в ведро.

Я поспешно подхожу и забираю их у него.

— Спасибо. Извини за это.

— За что ты извиняешься? — он хмурится и снова смотрит на меня.

— Я их уронила. Я принесу остальные.

Я действительно хочу, чтобы он ушел, потому что мне стыдно за свою неуклюжесть и за то, что я на грани срыва.

По какой-то причине его присутствие усугубляет ситуацию.

Он не отворачивается и не берет удочку, которую положил на террасу. Его глаза сужаются, пока он пытается разглядеть мое лицо. Несколько часов назад половина моих волос выбилась из хвоста, так что я могу прикрываться выбившимися прядями.

— Тебе помочь со стиркой?

— О, нет. Я в порядке, — блин. Он, должно быть, знает, что я плохо справляюсь с работой. Может быть, он жалеет меня. — Мне не так уж много осталось делать. А ты иди и лови рыбу, чтобы нам было что поесть на выходных.

— Окей, — в его голосе звучит сомнение, и он не сводит с меня пристального взгляда.

Это действительно действует мне на нервы.

Подавив раздраженный стон, я отворачиваюсь и иду обратно к бельевой веревке. Развешивание всей мокрой одежды и полотенец занимает больше времени, чем я ожидала, и когда я наконец заканчиваю, у меня болят плечи.

Я паршиво распланировала этот день. Солнце все еще светит, но, вероятно, до рассвета осталось всего несколько часов. К тому времени вещи так и не высохнут. Не похоже, что в ближайшее время пойдет дождь, но, если мне не повезет, то сегодня ночью будет мороз, и мокрая ткань промерзнет насквозь.

Мне следовало сначала постирать белье и развесить его до полудня, чтобы оно просыхало большую часть дня, а после обеда испечь хлеб.

Почему, черт возьми, я не подумала об этом раньше?

Мне снова хочется плакать, когда я плетусь обратно к дому. С этим уже ничего не поделаешь. Остается только надеяться, что сегодня ночью будет не слишком холодно.

Джимми устроился на краю веранды с удочкой в руках.

Мне всегда нравилось рыбачить с дедушкой. Я бы с удовольствием посидела сегодня днем и порыбачила.

Но мне еще нужно прибраться на чертовой кухне.

Возможно, это не займет много времени.

Мои надежды рушатся, когда я вхожу в дом и смотрю в сторону кухни.

По всему полу рассыпана мука.

Я знаю, что раньше не устраивала такой большой неразберихи, и когда я подхожу ближе, то вижу, что произошло.

Я недостаточно плотно закрыла мешок с мукой, и ветерок из открытых окон сдул верхний слой муки и рассыпал ее по всей поверхности.

Повсюду.

Она не только на полу. Она и на столешнице, и на шкафчиках, и даже на столе и стульях.

На мгновение я замираю, глядя на этот беспорядок. Та же волна измученного раздражения поднимается и расширяется в моей груди. К горлу подступает комок. Он застилает мне глаза. Я обхватываю себя руками за туловище и сжимаюсь, пытаясь побороть беззвучные рыдания.

Я ненавижу это.

Я ненавижу все это.

И я ничего не могу сделать правильно.

Два месяца назад у меня была прекрасная жизнь с моим дедушкой. Теперь его нет. Он никогда не вернется. Все, что от него осталось — это свежевырытая могила в поле неподалеку. У меня даже не было камня или деревянного креста, чтобы отметить это место.

Он был последним в моей семье, и теперь я живу с незнакомцами. Они не злые. Никто из них. Но они не мои.

Даже Джимми.

Он где-то там прекрасно проводит время, ловя рыбу, пока я здесь разваливаюсь на части.

Ублюдок.

Самое меньшее, что он мог сделать — это заметить.

Я проглатываю эту мысль, потому что это совершенно несправедливо. Он спросил, не случилось ли чего, и я сказала ему «нет». Как, черт возьми, он может читать мои мысли?

Вместо того, чтобы цепляться за эту новую вспышку негодования, я выбрасываю ее из головы и заставляю себя начать прибираться.

Это занимает много времени. Мне кажется, что прошла вечность.

У меня сводит спину, болят колени, легкие горят, когда я на четвереньках счищаю остатки муки с кухонного пола, когда входит Джимми с ведром в руках.

— Есть кое-что вкусненькое, — радостно говорит он, прежде чем замечает меня на кухне. Когда он это делает, то резко останавливается. — Что ты делаешь?

— Убираюсь.

— Зачем ты моешь пол? Ты и так сегодня много всего сделала.

Мило с его стороны, что он наконец заметил.

— Мука была повсюду.

— Мука? Что ты имеешь в виду?

— Ее выдуло из пакета ветром, — я вздрагиваю, когда встаю, потому что у меня болит спина. Я делаю глубокий вдох и подхожу к большому мешку с мукой. Я закрыла его раньше, но проверяю, надежно ли он завязан. — Я позаботилась об этом.

— Ладно, хорошо. Что ж, я поймал вот это. Мы можем заняться этим завтра, так как уже довольно поздно, — он оглядывается по сторонам. — Что ты хотела приготовить на ужин?

Нет ничего — абсолютно ничего — что он мог бы сказать, и что могло бы разозлить меня еще больше. Мне почти невозможно сдержаться.

— Я… не… знаю, — с трудом выдавливаю я, поднимая пакет с мукой и убирая его обратно в шкафчик под прилавком, где ему самое место.

— У тебя ничего не запланировано? — его голос звучит непринужденно. Он искренне интересуется. Без раздражения или осуждения.

Но это не улучшает моего настроения.

— Нет, — я беру тряпку, которой пользовалась, и протираю ею столешницу, споласкиваю и отжимаю. Отжимаю очень сильно. — Я весь день работала, и у меня еще не было возможности приготовить ужин.

— О. Хорошо. Ты хочешь, чтобы я…

— Нет. Я не хочу.

Я пытаюсь — правда пытаюсь — смягчить свой тон, но слова все равно выходят резкими.

— Ты из-за чего-то злишься? — Джимми подходит и кладет руку мне на плечо, разворачивая меня так, чтобы видеть лицо.

Я вырываюсь из его рук.

— Нет. Я не злюсь.

Он хмурится еще сильнее. Его плечи напрягаются.

— Похоже, ты действительно злишься.

— Я же сказала тебе, что это не так. Я устала. У меня был тяжелый день.

— Я спросил, могу ли я тебе помочь. Ты сказала «нет».

— Мне не нужна твоя помощь, чтобы справиться с домашними делами. Я могу сделать это сама!

Выражение его лица меняется. Взгляд уже не просто вопросительный. Он определенно выглядит раздраженным.

— Я никогда не говорил, что ты на это не способна. Какого черта ты так себя ведешь?

— Я никак себя не веду! — это откровенная ложь. Меня трясет от расстройства и негодования, и я никак не могу сдержаться. — Я просто сказала, что еще не придумала, что приготовить на ужин.

Он тяжело дышит, пристально глядя на меня. Потирает бороду.

— Если что-то не так, ты должна сказать мне, в чем дело, Хлоя.

— Я не обязана тебе ничего говорить! — слова вырываются прежде, чем я успеваю их остановить. Затем я слышу их. Слышу свой сердитый тон. И меня захлестывает волна страха.

Что, черт возьми, я делаю? Подвергаю риску все, чего я достигла, из-за какой-то иррациональной вспышки гнева.

— Прости, — выпаливаю я, внезапно почувствовав отчаянное желание все исправить. — Я не знаю, что со мной не так. Думаю, я слишком устала. Я в порядке. Все в порядке.