Поэтому я обхватываю колени руками, дрожу, молюсь и жду, когда закончится стрельба.

Кажется, что она длится очень долго. Вечно. Я не в том состоянии, чтобы точно измерять время. Раздается много криков, но я не могу сказать, откуда они доносятся, или разобрать слова.

Затем я отчетливо слышу голос Рэйчел, доносящийся не слишком далеко. Она говорит громко. Торопливо.

— Кэла придавили к земле. Мак! Мак!

— Я позабочусь! — это Мак. Его голос ни с чем нельзя спутать. На ухабе грузовик слегка раскачивается, как будто он запрыгнул в кузов.

В кузове Кэла есть огромный бак для дополнительного горючего, а также большой встроенный ящик для инструментов, полный оружия. Это похоже на арсенал. Я увидела это, когда мы собирались выезжать.

Может быть, он что-то забирает оттуда.

— Мак! — Рэйчел снова кричит. — Нам нужно убрать парней за тем валуном. Черт, он ранен! Мак!

— Я понял! Пригнитесь!

Я понятия не имею, что происходит. Что собирается сделать Мак.

Проходит несколько секунд, и затем раздается взрыв, который, кажется, сотрясает весь мир.

После этого большинство выстрелов прекращается. Раздается еще несколько, с паузами между ними.

Затем легкий стук в окно пикапа пугает меня так сильно, что я ахаю.

— Теперь все в порядке, — Мак открывает пассажирскую дверцу и помогает мне выйти. — Мы со всеми справились.

Я настолько дезориентирована и у меня кружится голова, что я даже не могу встать. Я прислоняюсь к сиденью после того, как опускаю ноги на землю.

— Что случилось? Что это был за взрыв?

Мак бросает взгляд в ту сторону, где, как я предполагаю, это произошло.

— Бросил гранату. Они заняли лучшую позицию, и мы не могли вытащить их оттуда другим способом.

— Значит, они все мертвы?

— Они все мертвы. Теперь он должен быть в безопасности, — Мак кивает в сторону джипа со спущенной шиной. — Твой мужчина выжил. Он все еще там.

Эта информация поглощает меня настолько, что все остальное не имеет значения. Я бегу так быстро, как только позволяет моя хромота, пока не добегаю до джипа. Дверца беспорядочно раскачивается, едва держась на месте после того, как в нее так много стреляли.

Джимми неуклюже повалился на спину, винтовка покоится у него на животе, а пальцы все еще сжимают спусковой крючок.

Одна штанина его джинсов полностью пропитана кровью, и еще больше крови виднеется на голове.

Я забираюсь в машину, снова чуть не плача.

— Джимми! Джимми!

С усилием ему удается приоткрыть глаза.

— Я в порядке.

— Нет, не в порядке! Что ты вообще говоришь? В тебя снова попали? — теперь я склоняюсь над ним, пытаясь осмотреть рану у него на голове.

— Кусок металла срикошетил. Там не о чем беспокоиться. Только о моей чертовой ноге, — он моргает, глядя на меня, и выражение его лица смягчается, когда он смотрит мне в лицо. — Это была гребаная граната? Такое впечатление, что ты привела с собой целую армию, чтобы спасти меня.

— Привела! Конечно, привела!

— Должно быть, ты бежала со всех ног, чтобы вернуться ко мне так быстро. Ты беременна. Не стоило этого делать, — его голос звучит так слабо, но он все еще улыбается. Он такой нежный.

— Ну, я вообще не должна была тебя оставлять, но я это сделала. С тобой действительно все в порядке? Ты, должно быть, потерял так много крови.

— Кажется, я действительно много потерял, но не думаю, что рана на ноге настолько серьезна, как могло бы быть. Если эта чертова рана перестанет кровоточить, со мной все будет в порядке.

Не знаю, верит ли он в это или просто пытается подбодрить меня, но это работает. Я прижимаю руки к груди и плачу от облегчения.

Джимми стонет, принимая сидячее положение и прислоняясь к стене. Затем он говорит:

— Иди сюда, девчушка.

— Я не хочу причинять тебе еще больше боли.

— Ты не сделаешь мне больно. Мне нужно обнять тебя прямо сейчас.

Я подвигаюсь ближе, и он обнимает меня. Я утыкаюсь в его рубашку и наконец-то, наконец-то чувствую себя в безопасности.

Безопасно.

И дома.

***

Проходит несколько минут, прежде чем я могу сосредоточиться на чем-либо, кроме Джимми, но в конце концов я выглядываю наружу, чтобы посмотреть, что происходит.

Как только им представляется возможность, родители Джимми сразу же подходят, чтобы узнать, как он себя чувствует. Его отец начинает обматывать его ногу бинтами, которые мы привезли с собой.

Остальные проверяют плохих парней и собирают их оружие. Один из них, должно быть, еще жив, потому что хмурый Кэл стреляет ему в голову. У Кэла все плечо в крови, но, должно быть, рана не слишком серьезна, потому что он на ногах и передвигается.

В конце концов я сосредотачиваюсь на Маке, который сейчас направляется за валун, туда, куда бросил гранату. Через минуту я выпрямляюсь и высовываюсь, чтобы лучше видеть.

— Что такое? — спрашивает Джимми, отворачиваясь от работы, которую отец делает с его ногой.

— Не знаю. С Маком что-то не так.

Он просто стоит там, уставившись в землю. Не двигается.

Но что-то изменилось в его поведении. Я вижу это, хотя и не могу объяснить.

— Его подстрелили? — спрашивает Джимми.

— Я так не думаю, — говорит Грета, тоже поворачиваясь, чтобы посмотреть на Мака. — Просто чудо, что мы все выбрались из этого живыми.

— Кэлу досталось, — говорит Бен. — А Сай вскользь ранен в бок. Но больше ничего.

Я все еще смотрю на Мака. Что-то определенно не так. Я бросаю взгляд на Джимми.

— Ты пока в порядке?

— Да. Папа позаботится о ноге. Иди проверь его, если хочешь, — он переводит взгляд со спины Мака на мое лицо.

Я наклоняюсь, чтобы поцеловать его, после чего вылезаю из джипа. Я не очень хорошо разбираюсь в крови и ранах, так что вряд ли от меня был бы какой-то толк, если бы я помогла Джимми с ногой.

Я ковыляю к Маку.

— Что-то не так? — спрашиваю я, прежде чем подойти к нему.

Мак все еще смотрит в землю.

Когда я встаю рядом с ним, я понимаю почему.

На земле лежат мертвые тела. От пары из них остались обугленные куски, в которых почти невозможно узнать людей. Но в одного, должно быть, не попала полная мощность взрыва гранаты, потому что он более целый.

Он мертв. Определенно мертв.

Но выглядит как ребенок.

Мальчик. Трудно сказать точный возраст из-за распространенного недоедания, но я готова поклясться, что мальчику было не больше одиннадцати-двенадцати лет.

Должно быть, он работал с плохими парнями, стрелял из-за валуна, и теперь он мертв.

Мак убил его.

Он был ребенком.

У меня скручивает желудок, и я холодею.

— О нет, — выдыхаю я. — О нет!

Мак по-прежнему не двигается. Не разговаривает. Просто смотрит.

— Ты не знал, — хрипло бормочу я. — У тебя не было выбора. Они пытались убить нас.

Наконец Мак отрывает взгляд от тела. Он встречается со мной взглядом, но выражение его лица пустое.

Пустое.

Все тепло покинуло его.

Он по-прежнему молчит.

— Ты не можешь винить себя, — говорю я, хватая его за большую руку. — Мак, невинные люди были в опасности, и ты защищал их. Ты защищал всех нас.

Ответа по-прежнему нет.

Никакой реакции.

Я понятия не имею, что делать. Такое чувство, что Мак сломлен, и я единственная, кто это понимает.

Где, черт возьми, его друзья? Они должны помочь ему справиться с этим.

Я лихорадочно оглядываюсь по сторонам, пока не нахожу Кэла и Рэйчел. Он хмурится, пока она пытается перевязать рану на его плече.

Кэл замечает, что я смотрю на него. С вопросом на лице он толкает локтем Рэйчел, которая тоже смотрит на меня.

Я указываю на них, а затем на Мака.

К моему облегчению, они оба подходят немедленно. Мне не нужно ничего объяснять. Они видят это так же ясно, как и я — и по мертвому телу мальчика, и по застывшей позе Мака.

Мне нравится Мак. Очень нравится. Он кажется по-настоящему отличным парнем, и, возможно, он спас всех нас, бросив ту гранату. Но его люди — это Кэл и Рэйчел. Не я.

У меня и так достаточно забот, чтобы заботиться о своих людях.

***

К тому времени, как мы возвращаемся на ферму, уже наступает утро.

Я не спала всю ночь — большую ее часть я провела в полном ужасе — а еще я совершила долгую, безумную пробежку, которая, вероятно, была самой напряженной физической нагрузкой за всю мою жизнь. По дороге домой я сижу в кузове грузовика рядом с Джимми, и ухабистая дорога в сочетании с моим физическим и психическим состоянием не лучшим образом сказываются на моем желудке.

За время короткой поездки меня дважды вырвало.

Джимми, которому следовало бы больше беспокоиться о пулевом ранении в бедро, все время пытается ухаживать за мной. Я снова и снова говорю ему, что меня просто укачало в машине, но я не уверена в этом.

Мне кажется, что это идеальные обстоятельства для того, чтобы потерять ребенка.

Я ничего не могу с этим поделать. Сегодня вечером я сделала все, что должна была. Но я испытываю облегчение, когда мы наконец добираемся до дома Карлсонов.

Джимми отводят односпальную кровать в крошечной кладовке, которая часто используется как комната для больных. Я хочу остаться с ним, но он не позволяет мне втиснуться в крошечное пространство между его телом и стеной, поэтому вместо этого я падаю на кровать в большой комнате, которая раньше была моей.

Несмотря на все мои тревоги, я засыпаю почти сразу и просыпаюсь только после полудня.

Джимми беспокоится, когда я захожу в его комнату, он явно испытывает боль, хоть и пытается подремать. Он немного успокаивается, когда я придвигаю к нему стул и беру его за руку.

Рана у него несерьезная. Пуля даже не задела кость. Но если туда попадет инфекция, он все равно может умереть. У нас нет антибиотиков.

Остаток дня проходит как в тумане. У меня все болит, и я все еще слаба. У меня синяки, и болят те мышцы, о существовании которых я даже не подозревала до прошлой ночи. А Джимми действительно не в себе. Температуры у него нет, но это не значит, что ее не будет. Я продолжаю прокручивать сценарии ночных кошмаров, ожидая, когда он по-настоящему проснется.

В конце концов я засыпаю прямо в кресле. Не знаю, как долго я сплю — вряд ли очень долго — но когда я открываю глаза, Джимми не спит и пристально смотрит на меня.

Я никогда раньше не видела в его глазах такого особенного выражения. Неприкрытой нежности.

— Привет, — говорю я сонно.

— Привет.

Мы улыбаемся друг другу с минуту, пока я не вспоминаю, что он все еще ранен.

— Как ты себя чувствуешь?

— Неплохо, учитывая обстоятельства. Проклятая нога чертовски болит, но этого следовало ожидать. Но в то же время я на седьмом небе от счастья.

— Ты на седьмом небе? — я слегка хихикаю, потому что его слова такие неожиданные.

— Конечно, — он протягивает руку, и я автоматически наклоняюсь к ней. Он кладет ладонь мне на щеку. — Ты ведь сказала, что любишь меня, не так ли?

Мои щеки вспыхивают. Смешно, но это правда.

— Да. Я это сказала.

— Я так и думал. Ты любишь меня, и мы оба выжили, когда все было против нас. Трудно не сойти с ума от восторга по этому поводу.

У меня вырывается смех. Голос у него усталый, но не больной. Ему, конечно, все еще больно, но он не потеет и у него нет температуры. Может быть, с ним все будет в порядке.

— И ты тоже меня любишь, правда?

Джимми неодобрительно хмурится, но это длится всего несколько секунд.

— Да, черт возьми, люблю. Я люблю тебя очень давно.

— Тебе следовало сказать мне раньше.

— Я знаю. Я должен был открыть свой чертов рот. Но я этого не сделал. Я был напуган, — он замолкает на минуту, прежде чем продолжить другим тоном. — Я пытался показать тебе. Мне было легче говорить об этом в постели, поэтому тогда я старался больше всего. Но я подумал об этом и понял, что, возможно, ты решила, будто я хотел только секса. Когда я в действительности хотел тебя. Я должен был стараться лучше. Больше выкладываться на полную катушку. Наверное, в последнее время я действовал в режиме самозащиты.

— Я думаю, что все мы действовали так. Я знаю, что я тоже защищала себя. Я бы даже не рассматривала возможность того, что между нами может быть что-то большее, потому что я так боялась, что мне причинят боль и отвергнут.

— Все равно… Это скорее моя вина, чем твоя, что ты не смогла прочитать мои мысли, как я надеялся

Я хочу обнять его, но боюсь причинить ему боль, поэтому вместо этого беру его за руку. Джимми использует хватку на моей ладони, чтобы перетащить меня на кровать, пододвигаясь так, чтобы я могла свернуться калачиком рядом с ним.

Здесь не так много места, но мне все равно.

Ему тоже.

Он обнимает меня за плечи. От него довольно сильно пахнет — ему очень нужно принять ванну. Но сейчас мне совершенно все равно. Я, наверное, тоже пахну не так уж свежо.

— Я правда… — я останавливаюсь, чтобы поцеловать его обнаженную грудь. Сейчас на нем нет ничего, кроме боксеров. — Я правда надеялась, что иногда ты испытываешь ко мне нечто большее. Ты ясно дал понять, что тоже хочешь, чтобы я была счастлива, что это не должно быть односторонним. Но каждый раз, когда я пыталась… побудить тебя открыться, ты этого не делал. Поэтому я продолжала считать, что это предел. Я должна разделить с тобой твою жизнь, твое тело и твою… твою ответственность, но я не смогла разделить твое сердце.

Джимми явно задумывается, поскольку несколько секунд молчит.

— Когда ты пыталась побудить меня открыться?

— Много раз.

— Например, когда?

— Я спрашивала тебя о Мэри или о чем-то еще, а ты не отвечал, только говорил, что любишь ее.

— О, — он хмурится и смотрит в потолок. — Мне всегда было странно говорить о ней.

— Почему?

— Потому что мы с ней были женаты. Это были нормальные отношения. Я любил ее. Конечно, любил. Но то, что у нас с тобой — у тебя и у меня — это… другое. Это всегда казалось странным. Мы не женаты. Мы даже не должны были влюбиться друг в друга. И я всегда чувствовал себя неловко и виновато из-за подобных сравнений.