— Какого черта ты это делаешь? — вопрос звучит грубо и прямо у меня за спиной. Он такой неожиданный, что я подпрыгиваю.

Я ошеломленно оборачиваюсь и вижу, как Джимми сердито смотрит на меня. Я с трудом сглатываю, чтобы ответить.

— Твоя… Твоя мама попросила меня…

Он протягивает руку, чтобы забрать нож из моей безвольной руки, затем бросает фасоль, которую я держала, обратно в большую миску.

— Ты сейчас не можешь заниматься домашними делами. Ты едва держишься на ногах.

— Я могу! — я решила для себя ни с кем не спорить. Просто соглашаться со всем, что кто-то говорит или просит от меня, чтобы я понравилась им и, надеюсь, обеспечила свою безопасность. Но это возмутительно.

Я на грани срыва, а он мной командует.

— Ты пережила травму, — он все еще сильно хмурится, но я не могу сказать, действительно ли это выражение лица адресовано мне или нет. — Ты бледна, как привидение. Ты можешь снова упасть в обморок в любую минуту.

— Неправда! — мой тон звучит гораздо увереннее, чем того требует ситуация. Кажется, что я действительно могу упасть в обморок.

Он игнорирует меня. Он подходит к двери кухни и, высунув голову, кричит:

— Мама, Хлое плохо. Я выведу ее на улицу!

Я издаю булькающий звук. Пара слезинок выкатывается из моих глаз и стекает по щекам. Я пытаюсь сопротивляться, когда он разворачивает меня и кладет руку мне на спину, чтобы подтолкнуть к задней двери, ведущей из кухни на улицу, но у меня нет ни сил, ни желания сопротивляться.

Он заставляет меня сесть на заднее крыльцо и прижимает мою голову к коленям.

Все мое тело начинает трястись, и я никак не могу это остановить.

Мне удается сдержать рыдания, но Джимми, должно быть, знает, что я плачу. Он сидит рядом со мной и кладет руку мне на лопатки.

Он ничего не говорит и не ждет, что я заговорю с ним. Я не уверена, сколько времени я так плачу, но, должно быть, не меньше нескольких минут.

Когда я наконец успокаиваюсь, он бормочет:

— Мама всегда считала, что занять себя помогает. Вот почему она поручила тебе почистить эти бобы.

— Я прекрасно справлялась, — выдыхаю я. Это смешно — чепуха — что я так зациклилась на этом факте, но я не могу не оправдываться.

— Не имеет значения. Ты не должна была этого делать. Не сегодня.

Я не знаю, что на это сказать. Я вытираю лицо рукавом толстовки на молнии, которая на мне, и, наконец, мне удается выпрямиться.

— Я не беспомощная, — говорю я ему, снова сосредотачиваясь на этой неуместности.

— Никогда не говорил, что ты беспомощная.

— Ты так думал.

— Ты действительно считаешь, что можешь читать мои мысли?

Нет. Я не могу. Он для меня все еще незнакомец, и даже по его лицу трудно что-либо понять из-за густых волос. Я пару раз шмыгаю носом.

— Если твои родители собираются приютить меня, я хочу работать, чтобы заработать себе на жилье.

— Работы по дому много. Но тебе не обязательно делать это сегодня. Постарайся лучше обрести почву под ногами и… и все обдумать.

Наверное, он прав. Я действительно чувствую себя лучше, сидя здесь, на крыльце, вдали от веселых голосов и домашней суеты. Как будто я действительно могу дышать.

Я ничего не говорю, и он тоже. Мы сидим так, пока не раздается звон колокола.

— Это ужин, — говорит Джимми, разминая спину и вставая. — Как думаешь, сможешь что-нибудь съесть? Я могу принести тарелку, если…

— Нет, я могу войти, — я уже уклонилась от своих обязанностей по чистке бобов. Я не собираюсь вести себя как сноб или антисоциальный человек. В конце концов, эти люди — единственные, кто может помочь мне выжить. — Я могу поесть.

Глава 2

Четыре недели пролетают незаметно, и большую часть из них я провожу в полном изнеможении.

Я никогда в жизни так усердно не работала.

В свободной комнате сейчас находятся только три женщины помимо меня — две такие же молодые, как я, и одна, Паула, которой за шестьдесят — и у всех нас есть обязанности по дому. Управление фермой требует много работы, поэтому вполне логично, что от нас ожидают помощи.

У Паулы больные колени, поэтому она в основном занимается штопкой и кухонной работой, которую может выполнять сидя. Но остальные из нас помогают сгребать листья, кормить кур и свиней, готовить и стирать.

Я действительно умею готовить. Дедушка был приверженцем традиций, поэтому я готовила и убирала, а он выполнял более тяжелые и сложные задачи. Но мой предыдущий опыт работы по дому здесь мне не очень помогает. Мы с дедушкой ели только полуфабрикаты — консервированные или сушеные для длительного хранения, и у нас был солнечный генератор, который помогал нам мыть посуду и стирать белье. На ферме Карлсонов все делается вручную, поэтому мне приходится учиться всему с нуля.

Другие девушки здесь дольше, так что они знают, что делать. Одна девушка, Лаура, на самом деле родилась и выросла в нескольких милях отсюда, но ее родители умерли от какой-то вирусной инфекции два года назад. Она, Никки и Паула справляются со своими повседневными делами легко и быстро, и у них остается достаточно времени для отдыха.

Мне приходится работать весь день напролет, чтобы справиться со своими обязанностями.

Грета всегда добра и услужлива, но у нее есть определенные ожидания в отношении скорости и производительности, а я почти никогда их не оправдываю. Не раз я была вынуждена переделывать работу, потому что с первого раза у меня не получалось.

Даже когда я еле держусь на ногах, я никогда не издаю ни слова жалобы или протеста. Если это единственный способ выжить, я возьмусь за любую работу, которую мне предложат.

Все хорошо ко мне относятся. Еда здесь лучше, чем я когда-либо могла припомнить, а кровать у меня удобная. Мне не нравится пользоваться уличным туалетом. На самом деле, он невероятно мерзкий. Но в целом я в безопасности, и обо мне заботятся, что немаловажно в мире после Падения.

И эти люди не виноваты в том, что я не привыкла выполнять тяжелую работу.

Дедушка никогда не заставлял меня пачкаться или потеть. Он дразнил меня и говорил, что я слишком хорошенькая для тяжелой работы. Я до сих пор переживаю из-за него, но иногда мне хочется, чтобы он ожидал от меня чуть большего.

Но это не его вина. Я сама виновата. Я могла бы научиться пользоваться граблями или молотком, если бы хоть немного выступила против его гендерных взглядов.

Я не сделала этого. Я смирилась со своим тепленьким положением точно так же, как в детстве привыкла получать все, о чем просила. Так что теперь жизнь стала для меня намного тяжелее, чем должна была быть.

Так проходит почти месяц, прежде чем я начинаю привыкать к своей новой должности, и я стараюсь не слишком задумываться о том, будет ли мое будущее состоять только из изнурительной работы изо дня в день.

Раньше я мечтала стать кинозвездой или выйти замуж за красивого миллиардера. О путешествиях по всему миру и роскошной жизни. О том, что меня будут любить, обожать и завидовать все, с кем я сталкиваюсь.

Я не фантазировала ни о чем подобном со времен Падения. Это даже перестало быть предметом мечтаний. Сейчас я мечтаю только о безопасности и о том, чтобы, может быть, когда-нибудь у меня снова появится время для чтения.

Не то чтобы у меня до сих пор были книги. Дедушкина коллекция потеряна для меня вместе с ним и всем остальным, что у нас было.

Таково мое положение сейчас, и вряд ли что-то изменится в ближайшее время.

Это то, во что я верю и продолжаю убеждать себя, и у меня не было причин думать иначе до субботы, ровно через четыре недели после того, как Джимми привел меня к Карлсонам.

По воскресеньям они по-настоящему отдыхают, но даже в субботу, как правило, работают меньше, чем в будние дни. Большинство жителей этого района собираются по выходным за большим столом, разговаривают, поют, делятся новостями и вообще хорошо проводят время.

Я с нетерпением ждала сегодняшнего дня, надеясь, что он даст мне небольшую передышку, и я очень рада, когда после завтрака Грета распределяет обязанности на день и спрашивает, не могу ли я помочь ей испечь хлеб.

Она готовит хлеб с нуля, и, естественно, я никогда не готовила его до этого месяца. Но я быстро освоилась, и это то, что мне действительно нравится. Смешивать ингредиенты, месить и раскатывать тесто. Дать ему подняться. Формировать из него буханки. Отправлять их в печь. Ждать, когда они как по волшебству превратятся в теплую, аппетитную выпечку.

Я редко делаю что-нибудь, что приносит такое удовлетворение.

К тому же выпечка хлеба всегда происходит по четкому графику. Все проходит утром, а вторая половина дня остается на отдых.

Так что я счастлива, когда иду мыть посуду после завтрака вместе с Паулой. Искренне радуюсь предстоящему дню.

Но тут Лаура говорит Грете, что у нее с утра сильно болит голова, и спрашивает, не возражает ли Грета, если она, Лаура, сменит свою работу на выпечку хлеба.

Ее работа — стирка, а это самая тяжелая задача.

Грета говорит Лауре, что выбор за мной, и Лаура подходит ко мне с широко раскрытыми голубыми глазами и дрожащими губами и спрашивает, не могла бы я поменять выпечку хлеба на стирку белья, потому что она так плохо себя чувствует.

Я не совсем верю в ее историю о головной боли. Даже спустя всего четыре недели нетрудно понять, что Лаура из тех, кто привык поворачивать ситуацию в свою пользу. К тому же, с тех пор как я пришла сюда, я чувствовала исходящие от нее дурное отношение. Как будто ее любезность — всего лишь игра, а я ей втайне не нравлюсь.

На самом деле, я отчетливо помню ее холодный взгляд в тот самый первый вечер, когда мы с Джимми пришли на ужин с улицы.

Я никогда не давала ей повода не любить меня. Может быть, она просто из тех девушек, которые любят драму и всегда ищут соперниц. Я хорошо помню их еще со школьных времен.

Так что я не уверена, что у нее болит голова, и подозреваю, что она просто хочет избавиться от самой тяжелой работы по дому.

Но я здесь новичок. Я живу на чужой доброте. А она устроилась стабильно — почти как член семьи.

Я слышу, как в моей голове звучит совет дедушки. «Всегда сохраняй расположение людей, если они тебе нужны». Симпатичная девушка вроде меня не может драться за то, что мне нужно, поэтому вместо этого мне нужно убедить людей добровольно дать мне это.

У меня здесь нет власти. Совсем нет. И последнее, что мне нужно — это враг.

Поэтому я заставляю себя улыбнуться.

— Конечно. Я с удовольствием поменяюсь. Мне жаль, что у тебя болит голова.

Лаура горячо благодарит меня, изображая напускную любезность, которая действует мне на нервы так болезненно, что я заставляю себя не съеживаться.

Затем она наклоняется ко мне и шепчет доверительным тоном, который совершенно не соответствует характеру наших отношений.

— Я действительно ценю это. Мы с Джимми, вероятно, прогуляемся сегодня днем, так что я хочу чувствовать себя лучше.

Она ждет от меня реакции, но я понятия не имею, как, по ее мнению, я должна реагировать.

Мне все равно, собирается ли она прогуляться с Джимми. Я не понимала, что они пара — и не могу отделаться от мысли, что он, вероятно, мог бы найти кого-то получше — но он едва ли маячил на периферии моей жизни с той первой ночи, когда я приехала сюда, так что меня это не волнует.

Лаура очень красивая — высокая и стройная, с рыжевато-каштановыми волосами и поразительными голубыми глазами. Рядом с ней я всегда чувствую себя невысокой, коренастой и неприметной. Так что Джимми, наверное, нравится, как она выглядит.

Я моргаю и говорю:

— Хорошо. Надеюсь, к тому времени твоей голове станет лучше.

— Я уверена, что так и будет. Мне бы не хотелось его разочаровывать.

Она мне действительно не нравится, но я стараюсь не обращать на это внимания. Мелкие обиды больше не имеют для меня значения. У меня есть гораздо более важные дела, на которых нужно сосредоточиться.

Например, понять, как жить в этом новом мире без дедушки.

И теперь мне придется сегодня заниматься стиркой, и это самое ужасное.

***

Уже далеко за полдень, и все остальные закончили свои домашние дела, но я все еще сижу, склонившись над большой ванной, и стираю рубашки и нижнее белье на стиральной доске.

Я первая признаю, что я была избалована. Когда я была ребенком со светло-русыми волосами и круглыми румяными щеками, я выглядела как кукла, и со мной часто обращались как с куклой. Дедушка всегда называл меня «Хлоя, куколка», и именно так ко мне относились. Даже после Падения его изобретательность и традиционные гендерные взгляды избавили меня от физического труда. Я не сильная. Я не закаленная. Я не умею ничего, кроме как улыбаться и вести себя мило. Но все же…

Я пытаюсь выполнять порученную мне работу, не жалуясь, даже если это означает, что они приступают к ужину, а я еще и близко не закончила.

Это лучше, чем голодать, и я наконец-то придумала, как тереть ткань о стиральную доску, не царапая костяшки пальцев и не пачкая их в крови.

Я так сосредоточена на своей работе, что у меня перехватывает дыхание, когда кто-то внезапно садится на скамейку рядом со мной. Я несколько раз моргаю, прежде чем понимаю, что это Джимми.

Я не разговаривала с ним с тех пор, как он спас мне жизнь в тот первый день. Последние недели он то появлялся, то исчезал, но никогда не разговаривал со мной.

— Привет, — говорю я, поскольку он сидит на краю скамейки и молча смотрит на меня.

— Привет, — его волосы и борода нуждаются в стрижке еще сильнее, чем раньше. У него очень темно-карие глаза. Заметный шрам, пересекающий лоб и левую бровь. Он слегка ерзает на стуле.

Я снова опускаю взгляд на белье, неловкая и смущенная. Я работаю над белой мужской футболкой, которая была покрыта грязью и потом.

— Тебе что-то нужно? — спрашиваю я его, молясь, чтобы он пришел не для того, чтобы подкинуть мне еще работы.

Естественно, я благодарна этим людям за то, что они приютили и накормили меня, но с такими темпами я буду не спать до полуночи, пытаясь закончить свои дела по дому.