Я не обращаю на них внимания. Стараюсь не смотреть на Джимми тоскливым взглядом. Пытаюсь делать вид, что ем, чтобы никто не подумал, что я больна.

В какой-то момент Паула спрашивает, хорошо ли я себя чувствую, но в остальном мое настроение остается незамеченным.

После того, как все продукты съедены, я помогаю с уборкой и мытьем посуды. Грета просит Лауру выбросить компост, но Лаура, как и следовало ожидать, уже приготовила оправдание, что на днях подвернула лодыжку.

Не говоря ни слова, я беру на кухне ведро для компоста и выношу его сама.

Я уже делала это раньше. Много раз. Ведро большое и тяжелое, потому что сейчас оно наполнено до краев. К тому же оно круглое, без ручек, так что я могу нести его, только обхватив обеими руками.

Это отвратительно. От натуги и запаха меня снова тошнит.

Я уже на полпути к месту назначения, когда чьи-то сильные руки выхватывают ведро из моей хватки. Я не видела, чтобы за мной выходил мужчина, и в обычной ситуации предположила бы, что это Джимми. Но я знаю, что это не он.

Пахнет не как он. И ощущается не так, как он.

Мужчина, которого я вижу, когда оборачиваюсь — это Мак. Он улыбается мне сверху вниз.

— Эта штука размером почти с тебя. Почему они заставляют тебя тащить это?

— Я вызвалась добровольцем. Я хорошо справлялась, — я улыбаюсь ему в ответ, потому что он кажется таким искренним. Ни капли снисходительности, ни флирта, ни хищничества.

Просто тепло. Настоящее тепло.

— Ты отлично справлялась. Можешь забрать его обратно, если хочешь.

Я фыркаю.

— Нет, спасибо. Я ценю твою помощь.

Поскольку он помогает мне в моей задаче, я провожаю его до компостной кучи, которая находится на некотором расстоянии в боковом дворике, чтобы запах не доносился в дом.

— Ты говорил с Хёрли о коровах? — спрашиваю я его.

— Да. Они знали, что я вернусь в этом году, поэтому уже выбрали для нас несколько особей. Им нужно было время, чтобы вырастить еще, а нам — чтобы собрать достаточное количество ресурса для обмена. Вы все здесь настолько самодостаточны, что наши обычные сделки не представляли бы для вас особого интереса.

— Итак, что же вы в итоге предложили? — эта тема отвлекает меня от мрачного настроения и возвращающейся тошноты.

— В нашем сообществе есть подземный бункер, в котором хранятся технологии, утраченные остальными после Падения. Поэтому мы смогли использовать солнечные батареи для создания нескольких механизированных маслобоек и мукомольных мельниц. Больших, которые могут справиться с большим количеством работы.

У меня перехватывает дыхание.

— Ух ты! Это может стать колоссальной переменой. Для поддержания работы этого сообщества требуется так много ручного труда, и это могло бы немного снять нагрузку.

— Мы так и рассудили. Мы подумали, что это было бы выгодной сделкой в обмен на коров. Мы неплохо справлялись и сами, но все фермы вокруг нас потеряли своих коров, и мы так и не смогли найти новых. Все это время у нас не было ни молока, ни масла, ни сыра, ни говядины. Ничего, кроме козьего молока и козьего сыра. Но это совсем не одно и то же.

— Нет. Это не то же самое. Я рада, что вы сможете раздобыть немного, и надеюсь, что со временем вы сможете вырастить запасы, достаточные для всего вашего сообщества.

— Мы тоже на это надеемся. Надо же с чего-то начинать.

— Что ж, удачи. Как долго вы здесь пробудете?

— По крайней мере, несколько дней. Так что, возможно, мы еще увидимся.

Я улыбаюсь ему, когда мы расстаемся. Как только разговор заканчивается, отвлечение рассеивается, и я снова становлюсь тяжелой и бессмысленной. Я вижу, что Джимми смотрит на меня, когда я возвращаюсь к группе. Я встречаюсь с ним взглядом, но не понимаю, о чем он думает.

Он не улыбается и не делает никаких приветственных жестов, так что я предполагаю, что он все еще не хочет быть рядом со мной.

Все начинают собираться вокруг костра на улице, как мы делаем почти каждую субботу с тех пор, как стало теплее.

Солнце стоит низко в небе. Еще не совсем стемнело, но вечер полон теней. Джимми отвернулся от меня, и я сажусь на краешек одеяла рядом с семьей Хёрли. Мама Амелии невероятно любезна и заботлива, и сегодня вечером она задает мне несколько вопросов о моем самочувствии и настроении.

Я заверяю ее, что просто немного устала, и она наклоняется, чтобы обнять меня одной рукой.

— Хорошо, милая. Но если тебе что-нибудь понадобится — совет, помощь или что-нибудь еще — обязательно обращайся ко мне. Хороший мужчина может быть отличным партнером, но это не все, что нам нужно. Иногда требуется женщина, которая помогла бы тебе справиться с трудностями.

Ее доброта почти доводит меня до слез. Я киваю, улыбаюсь и бормочу слова благодарности, после чего она, к счастью, оставляет меня в покое.

Отец Джимми достает гитару и протягивает ее Джимми, который сидит на пне напротив меня. Несколько человек предлагают песни. Джимми наигрывает несложный аккомпанемент для тех, кто хочет спеть.

Я не пою. Я знаю мало песен, и у меня все равно нет на это сил. Но мне всегда нравилось слушать музыку. Мои соседи веселые люди, а гости вносят оживление в наше обычное сборище, и некоторые даже начинают танцевать.

Мне бы следовало радоваться этому, но я не радуюсь.

Я просто хочу вернуться домой, но тогда я останусь совсем одна с Джимми, который зол и разочарован во мне.

И я до сих пор не совсем понимаю, почему.

Лаура сидит на земле рядом с ним, лучезарно улыбаясь ему.

Он сказал, что не собирается меня выгонять, но ничто не мешает ему это сделать. Если я не та, кем он хочет меня видеть, он может найти другую женщину.

Возможно, ему следовало выбрать Лауру. Возможно, она могла бы лучше справиться с работой, быть такой, какой он хотел ее видеть.

Эта мысль причиняет адскую боль, как будто что-то буквально вырывает мое сердце из груди, поэтому я пытаюсь отогнать ее вместе с другими мыслями и размышлениями, с которыми я не готова иметь дело. Но эта мысль никуда не девается. Она сидит у меня в голове и цепляется за меня.

Уилсон Терлингтон — тихий сорокалетний мужчина, живущий в маленьком домике неподалеку — «развелся» со своей женой пару лет назад. Поскольку брак никак не регистрировался легально, об этом просто объявили. Я не уверена, как именно это произошло — было ли это его выбором или ожиданиями соседей — но он не выгнал свою бывшую жену из дома. Он по-прежнему кормит ее и предоставляет кров, хотя и живет с другой женщиной. Они все живут в одном доме.

Может быть, именно это и случится со мной. Мне придется жить в крошечной кладовке, пока Джимми уйдет к другой женщине и будет трахать ее в нашей постели.

От одной мысли об этом меня снова начинает подташнивать. Как я это переживу?

Я тут же решаю, что не буду. Я никогда не буду так жить. Я вернусь к Карлсонам, или, может быть, меня примет семья Хёрли, и я сделаю все, что в моих силах, чтобы помогать и содержать хозяйство. Я никогда больше не буду вступать в партнерство с мужчиной.

Или же я возьму квадроцикл, который все еще стоит у нас в сарае, с половиной бака бензина и прокрадусь обратно в Глушь. Я вернусь в домик дедушки.

Мне все равно, насколько я отчаявшаяся или беспомощная. Я никогда не останусь здесь, чтобы наблюдать за тем, как Джимми живет с кем-то, кроме меня.

Я не слушала, что происходит с музыкой, но они, должно быть, заметили, что у Мака действительно хороший голос, и попросили его спеть. Он поет песню о любви, которую я помню по радио с детства. Она невероятно трогательная и пронзительная, и случайная болтовня на заднем плане полностью затихает.

Я не могу не задаться вопросом, любит ли Мак кого-нибудь, и если да, то почему кажется, что у него разбито сердце.

Может, дело в песне. В конце песни он одаривает нас своей обычной улыбкой.

Грета предлагает ему спеть еще, а Мак спрашивает, какие пожелания у них есть.

Я не обращала особого внимания на его спутников — их зовут Кэл и Рэйчел — но, несмотря на разницу в возрасте, они явно пара. Они вместе сидят на земле, прислонившись к стене ближайшего флигеля. Кэл обнимает ее одной рукой. Она наклоняется к нему.

Рэйчел спрашивает:

— Ты можешь спеть что-нибудь для Дерека? Он был…

— Сыном Кэла, — Мак встречается взглядом с другим мужчиной через костер и кивает. — Я знаю.

Я не в курсе никакой предыстории, но это кажется довольно очевидным. У Кэла был сын, и он его потерял.

Каждый из нас кого-то потерял. Некоторые из нас потеряли всех.

Такова реальность мира после Падения.

Мак прочищает горло. Наклоняется и что-то шепчет Джимми. Затем Джимми играет первые такты песни, которую я узнаю, но не могу сразу назвать, потому что я так давно ее не слышала.

Это «Amazing Grace». (популярный религиозный гимн, — прим. пер)

Слова возвращаются ко мне, как только Мак начинает петь.

Некоторые другие поют вместе с ним тише, но его чистый, мощный баритон перекрывает все остальные голоса.

И это завораживающе. Красиво. Сокрушительно. В вечерних тенях и мерцающем свете камина знакомые слова о любви и надежде, о спасении и исцелении приобретают почти горько-сладкую остроту.

Такое чувство, что это разбивает мне сердце.

Я не могу сдержать слез, и я не единственная. Миссис Хёрли шмыгает носом и вытирает глаза. По щекам Рэйчел текут слезы, пока она сжимает руки Кэла.

Я даже не уверена, как описать, насколько это сильный момент. Как будто теплый, насыщенный, проникновенный голос Мака, когда он поет песню, наполненную верой и историей, каким-то образом воплощает мир таким, какой он есть сейчас. После Падения. Разбитость. Утрата. Нестабильность. И слабая ниточка надежды, которая все еще удерживает нас вместе.

Для меня это слишком. Когда в последнем куплете он доходит до образа светлого, сияющего будущего, я начинаю задыхаться.

Мгновение или два я пытаюсь проглотить это, но не могу. Я не могу. Я вскакиваю на ноги и спешу прочь из круга света от костра. Когда я оказываюсь достаточно далеко, я, наконец, разражаюсь слезами, но они душат меня. Абсолютно душат.

Я снова задыхаюсь. Падаю на колени. Рыдаю в болезненных спазмах, пока меня снова не начинает рвать.

Где-то в ходе этого я смутно осознаю, что кто-то еще подходит ко мне сзади. Опускается на колени рядом со мной. Убирает выбившиеся пряди волос назад, чтобы они не запачкались рвотой.

Это Джимми. Я не вижу ничего, кроме земли перед собой, но знаю, что это он. Когда меня наконец перестает тошнить, я разражаюсь беспомощными слезами.

Он оттаскивает меня от того места, где меня вырвало, и притягивает к себе на колени. Он держит меня, пока я кашляю, отплевываюсь и плачу прямо ему на рубашку.

Долгое время он ничего не говорит. До тех пор, пока я, наконец, не успокаиваюсь и не обмякаю в его объятиях.

Мне нужно сесть, но я не уверена, что смогу.

Я так невероятно слаба.

И опустошена.

— Ты все еще больна? — спрашивает Джимми хрипло, как будто его голосовые связки отвыкли работать. — Я думал, тебе становится лучше.

— Я не больна, — я снова начинаю дрожать. Прячу лицо.

Как долго я еще смогу скрывать, что на самом деле со мной не так?

— Тебя вырвало, — бормочет он обеспокоенно и почти растерянно. — Это было просто от того, что ты расстроилась?

Я не могу унять дрожь. Я не могу оторвать лица от его футболки. Мягкая ткань и крепкая грудь под ней кажутся такими знакомыми на ощупь и пахнут так хорошо.

Через минуту Джимми мягко отстраняет меня. Обхватывает мою голову обеими руками и смотрит на меня сверху вниз. Еще не совсем стемнело, но уже сумерки. Но я знаю, что он все еще видит меня.

— Хлоя, скажи мне, что происходит? Я знаю, что мы поссорились, но должно быть что-то еще. Ты болеешь уже больше недели. И ты выглядишь такой уставшей, и продолжаешь плакать и расстраиваться, чего раньше никогда не случалось… и… — он резко втягивает воздух и замолкает.

Я моргаю, глядя на него снизу вверх, и вижу, как на его лице сменяют друг друга эмоции. Тревога. Разочарование. Осознание. Надежда. Волнение. Путаница. Ошеломляющая боль.

— Ты…? Хлоя, ты…?

Я опускаю глаза и киваю. Я уже никак не смогу хранить это в секрете.

— Что… Почему ты мне не сказала? — теперь Джимми охрип еще сильнее. В его голосе звучит боль.

— Я не знала… Я не была уверена, как именно… Я была напугана, — я прикусываю губу, жалея, что у меня нет ответа получше.

— Почему ты…? — он обрывает свой собственный вопрос. Я чувствую его отстранение еще до того, как вижу это по его позе и выражению лица. — О. Я понял. Рождение ребенка не входило в нашу сделку, так что ты подумала… Что? Что я выгоню тебя и ребенка?

Это абсолютная правда, но в его устах это звучит так ужасно. Джимми отпускает меня, и я крепко прижимаю руки к груди, пытаясь унять дрожь.

— А что я должна была подумать? Ты всегда вытаскиваешь перед тем как кончить. Ты ни словом не обмолвился о наших совместных детях. Ты никогда не говорил ничего такого, что заставило бы меня подумать, что ты этого хочешь. Ты никогда по-настоящему не открываешься мне, даже когда я тебя о чем-то спрашиваю. Что я должна была подумать? Почему ты ведешь себя так, будто я предала тебя? Все это время я просто пыталась следовать условиям нашей сделки.

Он долго смотрит на меня, прерывисто дыша. Наконец он склоняет голову набок, закрывает глаза и бормочет:

— Ты права. Ты следовала нашей договоренности. Ты не предавала меня. Ты не сделала ничего плохого.

— Но тебе больно! Я причинила тебе боль!

— Мне не больно. Я… — он издает почти горький смешок. — Во всем, что я сейчас чувствую, виноват только я сам. Это не твоя вина. Ты не сделала ничего плохого, — он поднимается на ноги, а затем наклоняется, чтобы помочь встать и мне.

Я все еще дрожу, но мне удается держать себя в руках.

— Я не хочу, чтобы тебе было больно, Джимми. Я хочу, чтобы ты был счастлив.