— Она оживилась. Прочитала остальным длинную лекцию о том, что нельзя подходить слишком близко.

— О, это хорошо. Я загляну к ней сегодня несколько раз, чтобы убедиться, что с ней все в порядке, — говоря это, я ставлю перед Джимми яичницу и тост на стол, а затем сажусь за стол со своим тостом и водой.

Он снова хмурится, глядя на меня.

— Это все, что ты ешь?

— Да. Я что-то не голодна.

Он прищуривает глаза, как будто не одобряет этого, но не продолжает тему.

Через несколько минут Джимми почти опустошает свою тарелку. Затем спрашивает:

— Ты сегодня работаешь над всем этим? — он кивает в сторону корзины с овощами.

— Да. Постараюсь заготовить как можно больше консервов.

— Ладно. Хорошо. Будет жалко, если все это пропадет зря. В этом году помидоры выросли очень вкусными, — он скребет вилкой по тарелке, доедая остатки яичницы.

Этот звук раздражает меня. Я прилагаю усилия, чтобы не съежиться.

— Я сделаю все, что в моих силах.

Джимми снова пристально смотрит на меня, и это начинает действовать мне на нервы. Я встаю, чтобы забрать его пустую тарелку и отнести в раковину.

— У тебя сегодня плохое настроение? — спрашивает он, глядя мне в спину.

— Нет, — отвечаю я резким, хорошо контролируемым голосом. — Я не в плохом настроении.

— Похоже, что все же плохое.

— Не плохое, — я оборачиваюсь с натянутой улыбкой.

— Ух, — он встает, качая головой. — Ты же знаешь, я ненавижу эту улыбку. Что я такого сделал, что ты разозлилась?

Я с трудом сдерживаю стон раздражения. Обычно по утрам он молчалив, сосредоточен на подготовке к работе и обсуждает только детали прошедшего дня. Я не знаю, почему он решил, что сейчас самое время для долгого, раздражающего разговора о моем настроении.

— Ты ничего не сделал. Прости, если я такая раздражительная. Наверное, я немного устала сегодня.

— Окей, — он снова хмурится, но скорее вдумчиво и наблюдательно, чем раздраженно. Он подходит ко мне поближе. — Тебе не обязательно консервировать все это сегодня. Они не испортятся за ночь.

— Знаю. Я справлюсь, — я снова пытаюсь улыбнуться, и на этот раз улыбка, должно быть, получается не такой фальшивой и пугающей.

Губы Джимми смягчаются.

— Тебе плохо?

— Нет. Я действительно в порядке.

— Окей, — он смотрит на меня сверху вниз, и на мгновение мне кажется, что он собирается поцеловать меня или что-то в этом роде.

Он не делает этого. Лишь слегка качает головой.

— Я лучше поработаю, пока еще прохладно.

— Звучит неплохо. Я тоже пойду работать.

Джимми бросает на меня еще один быстрый взгляд через плечо, прежде чем выйти через заднюю дверь.

***

День лучше не становится. Со временем меня действительно начинает меньше подташнивать, но консервирование получается не лучшим образом. Вообще не получается.

Не помогает и то, что я ужасно боюсь все испортить и отравить нас обоих ботулизмом. В итоге я испортила три порции помидоров, прежде чем мне удалось эффективно законсервировать три банки. Со спаржей у меня получилось лучше, но я вспотела, перепачкалась и еле держусь на ногах, когда, наконец, вынуждена признать, что на сегодня с меня хватит.

Меня тошнит от того количества помидоров, которое я потратила впустую, пока я не понимаю, что могу приготовить большую кастрюлю овощного рагу на ужин, чтобы израсходовать их все. На данный момент это не кажется мне особенно аппетитным, но это лучше, чем выбрасывать их все.

Джимми ненадолго заходит за сэндвичем на обед, но не задерживается, и это к лучшему, потому что на кухне царит абсолютный беспорядок. После того как я прибралась и убрала все принадлежности для консервирования, я падаю на диван, чтобы перевести дух и восстановить силы.

Сегодня не день стирки, не день выпечки и даже не день уборки уличного туалета, так что у меня нет других важных дел, которые нужно было бы сделать. Я мысленно прикидываю, сколько времени у меня уйдет на то, чтобы почистить и нарезать остальные овощи для рагу, и решаю, что у меня есть как минимум пара часов на отдых. Не знаю, почему я так устала. Да, консервирование было сложной задачей, но это не должно было так сильно выбить меня из колеи.

Приняв такое решение, я собираюсь с силами, поднимаюсь с дивана и выхожу на задний двор, чтобы подкинуть корма цыплятам и проведать Босса. Сегодня она определенно вернулась к своим обычным командирским повадкам, и это меня радует.

Я подхожу поздороваться и со свиньями. Они, восторженно хрюкая, подходят ко мне, чтобы поприветствовать и получить небольшой перекус.

Мои обязанности по уходу за животными выполнены, и я с нетерпением жду возможности немного вздремнуть на диване, но сначала я заглядываю за угол, чтобы посмотреть, как дела у Джимми в саду.

Он стоит на дальней стороне. На самом деле, не совсем стоит. Странно наклонился. Как-то деревянно. Он не работает в земле. Держится за спину обеими руками.

Что-то не так. Я сразу это понимаю.

— Джимми? — я перебегаю на другую сторону, старательно обходя новые посадки. — Ты в порядке?

Он пытается выпрямиться, когда я подхожу к нему. Черты его лица искажены явной болью.

— Я в порядке.

— Нет, ничего подобного! Что, черт возьми, случилось?

— Ничего. Просто перетрудился со спиной. Со мной все будет нормально, — он все еще морщится, пытаясь выпрямить спину. — Черт возьми.

Захлестнутая волной полной беспомощности, я покачиваюсь на ногах, разрываясь между желанием протянуть руку, чтобы поддержать его, и желанием держаться на расстоянии, чтобы не сделать еще хуже.

— Что тебе необходимо?

— Мне нужна всего лишь минута. Скоро все пройдет, и я буду в порядке.

— Если ты продолжишь работать, будет только хуже.

— Не важно, — он окидывает взглядом незасеянные грядки в саду. — Я должен закончить все это на этой неделе.

— Хорошо, но у тебя есть еще целый день. Тебе не обязательно делать это сегодня.

— Я должен…

— Джимми! — мой голос звучит резко. Гораздо резче, чем обычно.

Он моргает от удивления, разинув рот.

— Тебе нужно дать отдых спине, иначе ты не сумеешь даже встать. Тогда что с нами будет? Ты ничего не сможешь здесь сделать и никому больше не сможешь помочь. Не будь глупым и упрямым в отношении этого.

Он делает несколько хриплых вдохов, и я вижу на его лице противоречие, пока он внутренне обдумывает свой выбор.

Проблема в том, что у него почти нет выбора. Мы оба это знаем.

— Черт возьми, — снова бормочет он, уставившись в землю, все еще согнувшись под странным углом.

— Я знаю. Это ужасно. Но что еще ты можешь сделать? Так что давай зайдем в дом, и ты, возможно, сможешь немного прилечь. Как ты думаешь, это поможет?

— Возможно, — его бормотание явно неохотное, но Джимми не сопротивляется, когда я осторожно поворачиваю его к дому и помогаю ему, прихрамывая, с трудом зайти внутрь.

Мне приходится брать полотенце и счищать грязь с его ладоней и лица, потому что он не может сделать это сам. Я опускаюсь на колени, чтобы снять с него ботинки и носки, и мне требуется огромное усилие, чтобы стянуть с него пропотевшую одежду, не причинив ему адской боли.

Я задыхаюсь почти так же сильно, как и он, когда, наконец, раздеваю его до трусов. Его все еще нельзя назвать чистым, и пахнет он довольно сильно. Но в данный момент он ни за что не сможет нормально искупаться.

— На кровати будет лучше, чем на диване, верно? — тихо спрашиваю я.

— Да. Но кровать слишком… слишком мягкая. Мне нужно лечь на пол.

— На пол? Ты уверен? — я нервно сжимаю руки, когда Джимми кивает.

Мне это не нравится. Вообще. Но сейчас совершенно неподходящее время для споров. Поэтому я быстро расстилаю старое одеяло на полу спальни и помогаю ему лечь.

Я хватаю его подушку, пока он опускается медленными, скованными движениями, затем подкладываю ее ему под голову, когда он вытягивается с протяжным стоном.

Он держит ноги согнутыми, прерывисто дышит, уставившись в потолок.

— Все в порядке?

— Да. Да, все в порядке. Я в порядке.

Он не в порядке. Это вообще никак нельзя назвать «в порядке».

Он разваливается на части, а теперь и я вместе с ним.

— Что-то подобное случалось с твоей спиной раньше? — спрашиваю я, когда ему удается выровнять дыхание.

Джимми облизывает губы.

— Да.

— И полежать на полу помогало?

— Это лучше, чем мягкая постель.

— Окей, — я беру вязаный плед и накрываю его, опасаясь, что ему будет слишком холодно в одном нижнем белье. — Тебе нужно что-нибудь еще?

— Я в порядке. Мне просто нужно полежать здесь немного.

— Сколько времени потребовалось, чтобы почувствовать себя лучше в прошлый раз? — спрашиваю я, почти дрожа от страха услышать ответ.

Он долго колеблется, прежде чем признаться:

— Потребовалось пару дней.

Дерьмо.

Вот чего я боялась.

Что, черт возьми, мы будем делать?

Единственный способ справиться со всей работой в это время года — это если мы оба будем в отличной форме. Если Джимми выходит из строя, все будет зависеть от меня.

А я никогда не отличалась ни силой, ни компетентностью, ни опытом в подобных делах. Джимми, должно быть, с ума сходит от беспокойства о том, как я со всем этим справлюсь.

Он даже не верит, что я смогу сама позаботиться о своей безопасности. Он никогда не сможет доверить мне выполнение всех его обязанностей по дому.

Я сама себе не доверяю.

Все это обрушивается на меня, когда я смотрю на него сверху вниз. Мне удается подавить панику настолько, чтобы пробормотать:

— Хорошо. Мы сделаем все, что в наших силах.

Когда я снова смотрю на него, его глаза открыты и смотрят мне в лицо. Я понятия не имею, о чем он думает.

— Возможно, завтра со мной все будет в порядке, — наконец бормочет Джимми.

— Может быть, и так. Давай просто примем это как данность. Я принесу тебе воды. Ты сегодня почти ничего не пил, так что тебе нужно попить. Потом просто отдохни, а я позабочусь обо всем до конца дня.

Он снова облизывает губы, не отрывая взгляда от моего лица.

— Ты уверена?

— Да. Я уверена. Я знаю, как ухаживать за животными. Я уберу твои садовые принадлежности, и мы сможем решить, что с этим делать завтра.

— Мне нужно было почистить курятник сегодня вечером.

— Я могу это сделать. Я знаю, как.

— Ты сегодня неважно себя чувствуешь.

— Сейчас я чувствую себя прекрасно, — говорю я сквозь зубы. Он, должно быть, считает, что я абсолютно бесполезна, если не могу справиться даже с элементарными вещами в критической ситуации. — Я справлюсь.

— Хорошо, — он делает хриплый вдох и слегка двигает бедрами, очевидно, пытаясь ослабить давление на спину. — Спасибо. Прости за это.

— Тебе не за что извиняться.

После этого я выхожу из спальни. Я выхожу на улицу, чтобы забрать его садовые инструменты и убрать их в сарай. Затем я решаю, что мне лучше прибраться в курятнике сейчас, пока у меня еще есть немного адреналина от критической ситуации.

Джимми обычно справляется с работой за тридцать-сорок минут, но у меня на это уходит полтора часа. Когда я заканчиваю, у меня нет времени на перерыв, потому что мне нужно нарезать овощи на ужин.

Я готовлю рагу и оставляю его вариться на медленном огне, чтобы помидоры лопнули, а остальные овощи стали мягкими. Джимми все еще лежит на полу, подтянув колени к груди. Его глаза закрыты, но он не спит. Я спрашиваю, не нужно ли ему чего-нибудь, и он отвечает, что все в порядке.

Он не в порядке, но я ничего не могу сделать, чтобы это изменить.

Наконец я сажусь на диван и немного отдыхаю, время от времени вставая, чтобы помешать рагу.

Когда все готово, я спрашиваю Джимми, хочет ли он есть прямо на полу или в состоянии встать.

Ему нужно в туалет, и с моей помощью ему удается подняться.

Я говорю ему, что могу принести что-нибудь, во что он сможет пописать, но он настаивает, что прогулка поможет ему размять мышцы. Я выхожу с ним из дома и провожаю его по дорожке к туалету. После ходьбы ему приходится отдохнуть несколько минут, и только потом он может идти обратно.

На этот раз Джимми сидит на своем месте за столом. Он несколько раз меняет положение, пока, очевидно, не находит более-менее приемлемую позу. Он молчалив и задумчив, пока ест рагу и тост с сыром.

Я все еще не очень голодна, поэтому беру себе только маленькую тарелочку и кусочек тоста.

Джимми замечает, как мало я ем. Я знаю, что он замечает, хотя он ничего об этом не говорит. Когда мы заканчиваем, я спрашиваю, не хочет ли он попробовать лечь в кровать, но он настаивает, что на полу будет лучше.

Я не собираюсь спорить. Я придерживаю его подушку, пока он опускается на нее. Его тело заметно расслабляется, когда давление наконец-то спадает с поясницы.

— Хорошо, — говорю я, нервничая и испытывая неуверенность по поводу всей этой ситуации. — Я собираюсь прибраться, позаботиться о животных и приготовить все к ночи. Мне нужно сделать что-нибудь особенное сегодня вечером?

— Нет. Все как обычно. Спасибо.

Я мою посуду и убираюсь на кухне. Затем я выхожу на улицу, чтобы заняться обычными вечерними делами Джимми. У меня на это уходит в два раза больше времени, чем у него, так что, когда я возвращаюсь в дом и запираю дверь, уже совсем темно.

Я умываюсь и переодеваюсь в ночную рубашку.

— Ты хочешь провести так всю ночь на полу?

— Да. Думаю, так будет лучше.

Мне это не кажется хорошей идеей, но у меня никогда так не болела спина, так что откуда мне знать? Я не спорю. Просто даю ему дополнительное одеяло, чтобы он не замерз, и приношу зубную щетку с чашечкой, чтобы он мог хотя бы почистить зубы перед сном.

Когда все готово, я выключаю лампу рядом с нашей кроватью и забираюсь под одеяло. Я перекатываюсь на свою сторону, хотя Джимми нет рядом со мной в постели.

Мы лежим в тишине, в темноте. Иногда я слышу, как он дышит. Ворочается на месте.