Мне бы и в голову не пришло говорить о Джимми плохо с кем бы то ни было, хотя с каждым днем я все больше и больше раздражаюсь из-за него. Я осторожно поправляю предположения людей, объясняя, что Джимми беспокоился и хотел, чтобы я пришла с ним.

Я не уверена, верит ли мне кто-нибудь, и от этого чувствую себя еще более слабой и беспомощной, чем обычно.

Так что к тому времени, когда Джимми, грязный и измученный, наконец-то возвращается с работы, я не испытываю к нему особой нежности или сочувствия.

Я ни слова не говорю о своих чувствах, помогая ему собраться, а затем мы прощаемся с его родителями. Я улыбаюсь и веду себя как обычно и не отстраняюсь от Джимми, когда он кладет руку мне на спину, когда мы выходим из дома.

Несколько минут мы идем молча.

Он устал — я знаю, что устал. Он весь день занимался тяжелым физическим трудом. Я не собираюсь набрасываться на него прямо сейчас только потому, что весь день сдерживала раздражение.

— Ты злишься? — наконец спрашивает Джимми, бросая на меня долгий косой взгляд.

— Я не злюсь.

— Ты ведешь себя так, будто злишься.

Я делаю глубокий вдох и выдыхаю.

— Я ни в коем случае не веду себя так, будто злюсь.

— Ну, ты притворяешься, что не злишься. Ты всегда такая милая, щедрая и вежливая. Но обычно ты говоришь и делаешь это искренне, а сейчас это не так. Думаешь, я не замечаю разницы?

Я надеялась, что он не заметит. Я с трудом сглатываю и заставляю себя улыбнуться ему, из последних сил сдерживаясь, чтобы не сорваться на нем.

— Черт, женщина, ты могла бы просто высказать мне все как есть. Это самая жуткая улыбка, которую я когда-либо видел в своей жизни.

Возможно, он говорит искренне, но в его словах есть и дразнящая нотка. Он пытается поднять мне настроение. Он пытается рассмешить меня.

И это только еще больше злит меня.

— Для меня это не шутка, — выдавливаю я из себя, глядя перед собой, пока мы идем, потому что его вид раздражает меня еще больше.

— Ладно. Я понимаю.

— Нет, я действительно не думаю, что ты понимаешь.

Джимми резко останавливается и берет меня за плечи, чтобы развернуть лицом к себе. Когда я смотрю на его грязную, пропотевшую футболку, он приподнимает мой подбородок, чтобы я посмотрела ему в глаза.

— Так скажи мне. Если я чего-то не понимаю, тогда скажи мне!

Мои щеки пылают. Я дрожу от сдерживаемых чувств. Я поражена, что мне удается сохранять свой голос таким же холодным и отрывистым, когда я отвечаю:

— Мне не нравится, как ты со мной обращаешься.

— Я просто пытаюсь заставить тебя поговорить со мной!

— Я не имею в виду прямо сейчас. Я имею в виду сегодня. Мне это не нравится. Это расстраивает меня.

Его лицо искажается. Удивление и нежелание одновременно.

— Ты серьезно? Ты все еще злишься, что я не оставил тебя одну на весь день без защиты?

Я вырываюсь из его руки, которой он все еще держит меня за плечо.

— Да. Я все еще злюсь. Ты думал, это такая мелочь?

— А чего, черт возьми, ты ожидала после того, что произошло вчера?

— Я ожидаю, что ты будешь благоразумным! Позволишь мне жить своей жизнью. Выполнять свою работу. Ты научил меня обращаться с оружием, поэтому я ожидаю, что ты не будешь обращаться со мной как с ребенком, который не способен сам о себе позаботиться.

Джимми смотрит на меня, разинув рот, явно ошеломленный и возмущенный моим страстным заявлением.

— Ты же не серьезно.

— Да, я серьезно! Не могу поверить, что ты на самом деле удивлен. Я понимаю, что этот мир опасен, но все остальные как-то справляются. Так почему же меня нужно таскать за собой, как беспомощного младенца? Почему со мной нельзя обращаться, как со всеми остальными?

— Потому что ты не такая, как все, — выдавливает из себя Джимми. — Как, черт возьми, ты можешь думать, что я когда-нибудь буду относиться к тебе как ко всем остальным?

Я прижимаю руки к груди, крепко сжимая, отчаянно пытаясь сдержать рыдания. Если я хочу, чтобы ко мне относились как к способному взрослому, то последнее, что мне нужно — это разрыдаться.

— Я знаю, что раньше была по большей части бесполезна, но с тех пор я многому научилась. Я действительно много работала. Я уже не думаю, что я такая бесполезная…

— Конечно, ты не бесполезная! — теперь его голос звучит злее. Возмущенно. Не настолько ошеломленно. — Не говори так о себе.

— Но ты обращаешься со мной…

— Я забочусь о тебе. Я защищаю тебя. Я говорил тебе снова и снова, что это моя работа, и ты должна позволить мне ее выполнять.

— Я понимаю это и ценю. Но ты перегибаешь палку. Ты не сможешь присматривать за мной каждую секунду каждого дня! Это никогда не сработает. У нас обоих есть работа, которую мы должны делать, так что если мы хотим, чтобы у нас была совместная жизнь, тебе придется иногда доверять мне.

— Я действительно доверяю тебе, — Джимми, кажется, снова замыкается в себе. Подавляет яростные чувства, которые выражал раньше. Бормоча, он продолжает: — Но я не позволю тебе снова пострадать.

— Я тоже не хочу пострадать, но ты не можешь контролировать все. Нам нужно что-то придумать. Я не считаю себя глупым человеком. Я никогда не бросалась очертя голову навстречу опасности. Но иногда меня нужно оставлять одну, если только ты не готов нанять телохранителя или что-то в этом роде.

Мои последние слова звучат сухо и язвительно, но я вижу, как меняется выражение его лица, словно он действительно обдумывает варианты.

— Уф! — вырывается у меня, и я совершенно не в себе. Это все равно что пытаться урезонить каменную скалу. — Ты ведешь себя нелепо! Нельзя так остро реагировать.

Он прищуривает глаза, тяжело дыша. Он определенно зол, каким я его почти никогда не видела.

— Прости, — добавляю я, смягчая тон. — Я знаю, вчерашний день был тяжелым для нас обоих. Но мы живем в этом мире, и нет способа гарантировать, что кто-то будет в полной безопасности. Так что, может быть, завтра ты снова пойдешь помогать своим родителям, как и планировал, а я останусь и займусь стиркой. Я всегда буду держать оружие при себе.

Это то, что я очень мягко предложила сегодня утром и что было немедленно отвергнуто.

Сейчас это повторилось.

— Нет, — выдавливает из себя Джимми.

— Ты не можешь вот так просто сказать «нет»!

— Да, могу. Я говорю «нет». Дискуссия окончена.

Такое чувство, будто весь мир вокруг меня сотрясается. Вот насколько я возмущена и потрясена.

— Дискуссия не может быть закончена, пока…

— Она закончена! — выкрикивает Джимми. — Решение принято.

Он говорит негромко, но резко. Авторитетно. Я никогда раньше не слышала, чтобы он так говорил.

Его тон сразу заставляет меня замолчать, оставляя меня все еще дрожащей, но обиженной, а не возмущенной.

Я не могу поверить, что он так со мной разговаривает.

Я не могу поверить, что он так со мной обращается.

Совсем не как партнер.

Мне хочется заплакать, но я не позволяю себе. Я шагаю в ногу с ним, когда он снова начинает идти, и за всю дорогу домой не могу разжать кулаки настолько, чтобы произнести хоть слово.

Глава 10

Молчание длится весь вечер.

Я прикладываю усилия, чтобы вести себя естественно. Я спрашиваю Джимми, не хочет ли он немного яиц к ветчине, которую дала нам Грета, а затем лезу в погреб за банкой консервированного нарезанного картофеля, чтобы обсушить его и поджарить к нашему блюду.

Ужин получается восхитительным. Я не ела жареной картошки со времен Падения, и ее вкус и консистенция вызывают щемящую ностальгию, которая воюет с затаенным негодованием в моей груди. Джимми съедает все без разговоров и даже без обычных для него одобрительных возгласов. Он все же бормочет слова благодарности, когда его тарелка опустела, но это не то же самое.

Хотя я все еще киплю от злости и обиды, я готова запихнуть эти чувства в дальний уголок своего сознания и притвориться, что все нормально. Джимми, однако, отказывается вести себя как обычно. Он часто смотрит на меня, но не так, как обычно. Я привыкла к тому, что он смотрит пристально, или с горячим голодом, или с каким-то удивленным недоумением.

Это другой взгляд. Он унылый и измученный, и что бы я ни говорила или ни делала, ничего не меняется.

На самом деле, это заставляет меня чувствовать себя виноватой. Что бесит меня еще больше.

Это он слишком остро реагирует. Это он ведет себя совершенно неразумно. Это он отказывается сдвинуться с места или пойти на какой-либо компромисс. Это он грубо оборвал наш спор, как будто я его подчиненная, а не партнерша.

Может быть, он такой меня и считает.

Может быть, это я ошибаюсь.

Ни одна из этих закрученных мыслей не дает мне результата или покоя. Я весь вечер отчаянно пытаюсь найти хоть какие-то признаки смягчения с его стороны и не нахожу ровно ничего.

В общем, вечер выдался не из приятных. После ужина я читаю на диване, пока Джимми чистит оружие и точит ножи. Когда он встает и проводит рукой по волосам, я понимаю, что он готов лечь спать.

Я закрываю книгу и направляюсь в уборную, а Джимми стоит в дверях со своим дробовиком.

Пока он справляет нужду и запирает дверь, я готовлюсь ко сну и забираюсь в постель, чтобы подождать его.

Обычно после секса он становится мягче. Может быть, тогда мы сможем еще поговорить. Может быть, он действительно прислушается ко мне.

Я с надеждой смотрю, как он заходит в комнату, чтобы раздеться и умыться. Когда он, наконец, ложится, я забираюсь на него, как обычно, низко наклоняясь к его телу, чтобы сделать ему минет.

Он хватает меня за плечи и удерживает неподвижно.

— Какого черта, Хлоя?

Я замираю, снова сбитая с толку и обиженная.

— Я собиралась…

— Ты, должно быть, шутишь! — он смотрит так, словно у меня выросла вторая голова. — Ни за что на свете.

Я немедленно отступаю, дрожа, когда отказ пронзает мою грудь, а боль разливается по всему телу.

— О. Я подумала…

Я не заканчиваю предложение. Я не могу.

Не имеет значения, что я думала.

Он не хочет, чтобы я прикасалась к нему сегодня вечером. Он в ужасе от этой идеи.

Он, должно быть, очень зол на меня.

Я с трудом сдерживаю рыдание и сворачиваюсь калачиком на боку, лицом к стене.

Джимми выключает фонарь, и в комнате становится темно. Мне кажется, что он повернул голову в мою сторону, продолжая наблюдать за мной.

Мне это не нравится. Ему нужно перестать.

Если он не хочет заниматься сексом, пусть закроет глаза и заснет, чтобы я могла побыть одна.

Чтобы я могла поплакать.

Мысленно анализируя то, что произошло сегодня, я перебираю каждое слово, сказанное Джимми.

Я все еще не думаю, что сделала что-то настолько плохое. Я действительно немного повышала голос, но никогда не кричала. Я не расплакалась, не закатила истерику и не вела себя как ребенок. Я пыталась понять его точку зрения и выразить свою собственную. Да, я раздражалась, но я не уверена, что кто-то на моем месте смог бы избежать этого.

Джимми, однако, воспринял мое поведение как своего рода бунтарство. Как будто я подрывала его авторитет.

Он не хочет, чтобы я как-то самоутверждалась. Он не хочет, чтобы у меня был твердый характер. Чтобы я не соглашалась с ним. Была хоть немного сильнее.

Он хочет меня такой, какой я была в самом начале — испуганной, встревоженной и стремящейся угодить, отчаянно пытающейся предугадать, чего он хочет, и дать ему это в совершенстве.

В конце концов, наши отношения основаны на сделке. Я знала это с самого начала, и мне раз за разом напоминали об этом.

Он заботится обо мне, а я делаю его счастливым.

Сейчас он несчастлив.

Должно быть, я слишком расслабилась. Должно быть, я чувствовала себя слишком уверенной и безопасной. Не только в отношении внешних угроз, но и в отношении моего места здесь, в его доме.

Сейчас я могу чувствовать себя здесь как дома, но это не мой дом. Не совсем. Не в такой же мере, как для Джимми. Он может выгнать меня, когда захочет, и оставить на произвол судьбы во враждебном мире.

Он единственный, кто обеспечивает меня крышей над головой, едой на тарелке и хоть какой-то степенью безопасности.

Я должна всячески его удовлетворять. У меня нет другого выбора.

Дедушка хорошо научил меня никогда не кусать руку, которая тебя кормит, никогда не подвергать себя риску из-за того, что ты просто бьешься о непроницаемую стену.

«Ты должна делать все необходимое, чтобы выжить». Это всегда было правдой, и сейчас это как никогда правдиво.

Я могу это сделать.

Я совершила ошибку, но я могу ее исправить.

Я могу снова сделать Джимми счастливым.

Мне придется. Иначе я потеряю все, чего добивалась с таким трудом.

***

На следующее утро я полна решимости справляться получше. Быть лучше.

На рассвете я встаю, как только ноги Джимми касаются пола, приглаживаю свои растрепанные волосы и улыбаюсь ему.

— Доброе утро.

— Доброе утро, — он сидит на краю кровати. Его боксеры сползли так низко, что я вижу его ягодицы. Его волосы были слегка влажными от воды, которой он плеснул себе в лицо, когда ложился спать прошлой ночью, поэтому сегодня они торчат в беспорядке.

Он все еще немного напряжен и настороженно смотрит на меня, когда я подползаю и встаю. Я все еще голая, так как вчера вечером так и не надела халат. Его взгляд инстинктивно скользит вниз, прежде чем снова сфокусироваться на моем лице.

Я подношу руку к щеке, когда понимаю, что он смотрит на синяк. Этим утром он не пульсирует, так что я почти забыла о нем. Кожа становится нежной, когда я надавливаю на нее.

Ненавижу это. Это напоминает Джимми о том, насколько я беспомощна.

Он все еще сидит на кровати, когда я подхожу к комоду, чтобы взять свои трусики. Я снова улыбаюсь ему, когда надеваю их и натягиваю на ноги.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — спрашивает он.