Джимми оттащил тело мужчины в лес и прикрыл его опавшими листьями и ветками. Больше мы ничего не можем с этим поделать. Мы понятия не имеем, кто были люди этого человека, и все равно не могли им доверять.

Мы определенно не хотим, чтобы кто-нибудь еще из них знал, где находится наша уединенная хижина здесь, в лесу.

Я никогда особо не задумывалась о сообществе опасных личностей, живущих на границе с Глушью, за исключением тех редких дней, когда наступает очередь Джимми патрулировать. Я знала, что они там есть. Они убили дедушку. Но они всегда казались очень далекими — удаленными от этой защищенной долины с сельскохозяйственными угодьями и трудолюбивыми добрососедскими жителями.

Но они в пределах досягаемости от нас. Если они годами не обращали на нас внимания, это не значит, что они никогда не обратят.

Джимми как-то рассказывал мне, что вначале у них было несколько ожесточенных стычек, но они всегда заканчивались тупиковой ничьей. С тех пор каждый держался на своей территории. Несмотря на наши ресурсы, они не пытаются силой отнять то, что у нас есть, потому что не хотят выполнять всю тяжелую работу, необходимую для поддержания этого. Фермы бесполезны для людей, если они на них не работают, и эти банды предпочитают жить за счет отбросов старого мира, а не строить новый мир для себя.

Эта тупиковая ничья кажется мне безопасной, но, возможно, это не так.

После ужина Джимми занимается домашними делами, пока я убираю на кухне. Я отдыхала весь день, но сейчас, когда пришло время ложиться спать, все еще чувствую себя измотанной.

Может быть, завтра все будет по-другому. Может быть, это позволит мне создать необходимую дистанцию между собой и неожиданной травмой сегодняшнего дня.

Джимми стоит у задней двери с дробовиком, пока я пользуюсь уличным туалетом. Он никогда раньше этого не делал, но я не задаю вопросов. Я слегка улыбаюсь ему, когда он отступает в сторону, пропуская меня обратно в дом.

На мне все еще его большая поношенная футболка, но я снимаю ее вместе с шортами и трусиками, прежде чем умыться и почистить зубы.

Джимми заканчивает запирать дверь и идет в спальню, пока я иду через комнату к кровати.

Он явно понимает значение того, что я обнажена. Он резко останавливается и говорит:

— Нам не обязательно заниматься сексом сегодня.

Я оборачиваюсь.

— Ты не хочешь?

Его глаза быстро, машинально скользят вверх и вниз по моему телу, но затем быстро останавливаются на моем лице.

— Я думал, ты не захочешь этого после того, что случилось.

— О, — я думаю об этом. Мы всегда занимаемся сексом. Я могу по пальцам пересчитать, сколько вечеров у нас не было секса, и это были те моменты, когда я случайно засыпала до прихода Джимми или когда мне было совсем плохо из-за месячных. — Я… Я не знаю.

— Окей, — он еще немного смотрит на меня. Переминается с ноги на ногу. — Ну, мы не будем этого делать, если ты не захочешь по-настоящему.

Я киваю, принимая его ворчливое заявление всерьез.

По правде говоря, я понятия не имею, чего хочу.

Мне нравится заниматься сексом с Джимми больше, чем что-либо другое в моей жизни. У меня нет такого отдыха, к которому я привыкла в детстве — время, потраченное исключительно на развлечения. Я работаю, ем и отдыхаю, когда могу, и выполняю основные повседневные обязанности. Иногда это тяжело. Иногда это утомительно. В большинстве случаев я получаю удовлетворение от того, что в меру своих возможностей выполняю роль, которую мне отвели — которую я выбрала. Но поскольку мы не пытаемся завести детей, секс — это единственная часть нашей жизни, предназначенная просто для того, чтобы почувствовать себя хорошо.

Но я понимаю, почему он удивлен. Я подверглась физическому насилию. Не до конца. Не так сильно, как могла бы. Но все же… Возможно, ожидаемая реакция женщины в моем положении — защитить свое тело, не открываться кому бы то ни было, даже своему мужчине, которому она доверяет.

Я действительно не знаю, что я чувствую, когда ложусь в постель, кладу голову на подушку и натягиваю на себя одеяло.

Джимми быстро умывается, так как он уже принял ванну, и ложится спать в одних боксерах.

Он садится на край матраса, поворачивает голову и с минуту смотрит на меня через плечо. Затем он тянется за фонарем, погружая спальню в темноту.

Он ложится. Поворачивается на бок, лицом ко мне.

— Ты в порядке? — спрашивает он очень тихо.

— Да. Я думаю, что да.

— Тебе не нужно подавлять это в себе. Я не жду, что ты сразу же вернешься к норме.

— Я знаю, что ты этого не ждешь, — я смотрю в его сторону, но пока еще слишком темно, чтобы разглядеть его лицо. — Ты чувствуешь себя виноватым из-за того, что тебе пришлось убить этого человека?

В его молчании есть что-то вроде удивления.

— С чего бы мне чувствовать себя виноватым? Он причинил тебе боль. Он собирался причинить тебе еще больше вреда.

— Знаю. Я рада, что ты убил его. Спасибо, что сделал это. Я просто хотела спросить… Тяжело ли это — убивать кого бы то ни было?

— О, — на этот раз Джимми молчит, потому что думает. — Сначала было тяжело. До Падения, когда мир покатился ко всем чертям, я никогда никого не убивал. Я был… Я был простым деревенским парнем. Я устроился на работу в компанию по ремонту систем кондиционирования воздуха и установке тепловых насосов и печей.

— Я этого не знала, — на самом деле, я очень мало знаю о его жизни до сих пор. Он никогда не рассказывал мне, а я всегда боялась спросить, опасаясь показаться слишком пытливой или навязчивой.

— Да. Я мог бы работать на своего отца, но хотел немного… независимости. Поэтому я занялся своим делом. Я неплохо зарабатывал. У нас с Мэри был дом примерно в тридцати милях отсюда. Я переехал сюда, только когда все стало плохо, перед Падением. В любом случае, я охотился всю свою жизнь, но никогда не убивал человека. До тех пор, пока нам не пришлось отражать нападения. И к тому времени все это казалось таким… таким необходимым, что я не слишком расстраивался. Если они собираются ранить или убить моих людей, я убью их.

— В этом есть смысл, — я протягиваю руку и легонько глажу его по бороде. — Думаю, я бы чувствовала то же самое. Но дедушка держал меня подальше от всего этого. Он никогда не хотел, чтобы я сталкивалась с насилием. Он даже не позволял мне держать оружие.

— Я это вижу, — он накрывает мою руку, которая все еще теребит его бороду. — Тебе не стоит иметь дело со всем этим.

— Сейчас все с этим сталкиваются. Почему я не должна иметь с этим дело? Не то чтобы я была какой-то особенной.

Джимми тяжело дышит, держа меня за руку. Он ничего не говорит.

— Я не… — я прочищаю горло и начинаю снова, очень тихо. — Я не хочу, чтобы со мной нянчились.

— Я понимаю. Я не собираюсь обращаться с тобой как с ребенком. Но ты больше не сама по себе. Теперь ты моя женщина. Это значит, что моя работа — защищать тебя. Ты должна позволить мне это делать.

В его словах нет ни эмоций, ни романтики, ни даже особой интимности. Они прямолинейны и констатируют факты.

Но у меня все равно внутри все сжимается. Они вызывают у меня желание извиваться и ежиться.

— Я… Я знаю.

Мой ответ, кажется, удовлетворил Джимми. Он вздыхает и тянется, чтобы привлечь меня к себе. Когда я прижимаюсь к нему, он, должно быть, чувствует мою нужду, потому что сжимает объятия и притягивает меня к себе, так что я ложусь на него сверху.

Мы долго остаемся в торопливых объятиях, пока тревожное трепетание внутри меня, наконец, не успокаивается. К тому времени член Джимми уже затвердел у меня между ног. Он не предпринимает никаких движений. Он явно решил, что сегодня у нас не будет секса. Но ощущение его эрекции пробуждает во мне потребность другого рода.

Я начинаю покрывать поцелуями его грудь, но он останавливает меня, приподнимая и переворачивая нас обоих, так что он оказывается сверху.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, смущенная и взволнованная этим внезапным движением. — Я собиралась…

— Я знаю, что ты собиралась, но мы не будем делать этого сегодня.

— Почему нет? — я, честно говоря, не уверена, означает ли это, что мы не делаем минет, с которого обычно начинаем, или что мы вообще не занимаемся сексом.

— Если ты хочешь, чтобы я тебя трахнул, мы можем сделать это вот так, — он подвигается и оказывается между моих ног, которые автоматически раздвинулись, освобождая для него место.

— Окей, — мне не нужно ничего понимать, чтобы принять его решение. Если Джимми чего-то не хочет делать в спальне, я никогда не буду пытаться подтолкнуть его к этому.

Я знаю, ему нравится, когда я сосу его член, поэтому что бы ни происходило сейчас, это не помешает мне доставить ему удовольствие. Сегодня вечером он хочет чего-то другого.

А я просто хочу почувствовать его внутри себя.

Он дразнит мою грудь, пока моя киска не становится влажной и податливой, а затем вводит свой член в меня, опираясь на предплечья, чтобы не давить на меня всем весом.

Он смотрит на меня сверху вниз и начинает двигаться. Это ощущается приятно. Безопасно. Знакомо.

Он Джимми, и его место на мне, внутри меня, рядом со мной. Здесь его место. А не кого-то другого.

— Так нормально? — спрашивает он, уже слегка запыхавшись. Его таз покачивается ровно и мягко, а не двигается быстро и жестко, как он иногда делает.

— Да, — я обхватываю его бедра коленями. Одной рукой я вцепилась в его волосы, а другой обхватила его за шею сзади. — Так хорошо. Это то, что мне нужно.

Он издает горловой звук и дергает головой в сторону. Его движения ускоряются на несколько секунд, прежде чем он снова замедляет их.

Он большой и крепкий надо мной. Сильный, теплый и человечный. Теперь он дышит учащенно. Он напрягается, уже близок к тому, чтобы кончить.

Я прижимаюсь к нему своей киской, заставляя его застонать.

— Ты можешь кончить, Джимми. Я не достигну оргазма.

Это правда. Меня переполняют приятные чувства, но ни одно из них не является оргазмом. Это скорее ощущение безопасности, защищенности и заботы.

— Я могу подождать, — он снова замедляет темп, его черты искажаются от напряжения.

— Тебе не нужно ждать. Я не хочу кончать сегодня вечером. Я не могу… Я не могу сосредоточиться. Я просто хотела этого, и ты мне это дал. Так что теперь ты можешь кончить.

Он держится еще пару минут, но затем с хриплым стоном сбивается с ритма. В самый последний момент он вытаскивает свой член из моей киски, а затем сжимает его между нашими телами, пока кончает.

Он всегда выходит. Каждый раз, даже в те ночи, когда у меня месячные, и вероятность забеременеть невелика. Сегодня кажется, что он впервые едва справляется с этим вовремя.

Мне нравится, как беспомощно он дрожит. То, как он задыхается и стонет, преодолевая спазмы оргазма. То, как после этого он теряет силы и падает на меня сверху, прежде чем ему удается перевернуть нас на бок.

Я долго держусь за него и чувствую себя лучше, чем за весь день.

В конце концов Джимми спрашивает:

— Ты правда в порядке?

— Да. Теперь я в норме.

— Такое чувство, что я только что был немного эгоистичен.

— Это не так. Ты дал мне то, в чем я нуждалась. То, о чем я просила.

— Ты уверена? — он обнимает меня обеими руками, но уже не стискивает, а просто прижимает к себе.

— Я уверена. Спасибо, — я легонько целую его в плечо.

Это успокаивает его. Заставляет замолчать. Он глубоко вздыхает.

— Я рад, что ты в безопасности, — бормочет он после долгого молчания.

— Я тоже. Я рада, что ты здесь.

***

На следующее утро я чувствую себя лучше и больше похожа на саму себя.

На моей щеке все еще большой синяк, и она ноет. На самом деле сегодня я выгляжу хуже, чем вчера. Но во всем остальном я чувствую себя более стабильно и уверена, что смогу вернуться к нормальной жизни.

Проблема в том, что Джимми не такой.

Он не спускает с меня глаз.

Я понимаю, что это, вероятно, последствия вчерашних событий. Он очень испугался, что оставил меня одну, без защиты, на растерзание этому незнакомцу. Он каким-то образом чувствует себя ответственным, как бы иррационально это ни было.

Я все это понимаю и готова набраться терпения. Но он ведет себя совершенно нелепо.

Сегодня понедельник. Предполагается, что он вернется к своим родителям, чтобы помочь им с работой, а я останусь здесь и займусь стиркой, которая стала моей основной работой по понедельникам.

Но он категорически отказывается оставить меня одну.

Сначала мы как обычно обсуждаем планы на день. Мы занимаемся этим каждое утро за завтраком. Я говорю ему, что собираюсь весь день заниматься стиркой, а он говорит «нет».

Нет.

Он говорит мне «нет».

Я не могу оставаться здесь одна. Я не могу входить и выходить из дома в течение всего дня, когда его нет рядом. Неважно, что я обещаю постоянно носить с собой пистолет, мне все равно не разрешается заниматься своими делами.

Мне не разрешается.

Вот что он мне говорит.

Поначалу я реагирую на его иррациональные реакции так же мягко и терпеливо, как обычно общаюсь с ним, когда он сердится или упрямится. Я понимаю, почему он беспокоится, но с этого момента я собираюсь быть намного осторожнее. Он живет здесь уже много лет, и незнакомцы не прячутся за каждым деревом. Один случайный инцидент не определяет всего будущего.

Но Джимми не слушает. Он не соглашается. Он продолжает говорить «нет», и его абсолютно невозможно переубедить.

Поэтому я сдаюсь, чтобы не начать огрызаться на него и говорить, чтобы он перестал валять дурака.

Вероятно, ему просто нужен еще один день или около того, чтобы прийти в себя. Он больше не будет так нелепо оберегать меня.

Я иду с ним в дом его родителей и помогаю Грете на кухне, пока он работает со своим отцом на улице.

Я раздражена весь день, и это усугубляется тем, что каждый, кто видит меня, шокирован видом моего лица. Мне приходится рассказывать одну и ту же историю снова и снова, и тогда почти все верят, что это я слишком напугана, чтобы оставаться одна. Что прийти сюда было моей идеей, а не Джимми.