Я кричу скорее от возмущения, чем от страха, что его чертова ладонь вцепилась в мою одежду, и я вырываюсь из его рук.

Ткань рвется. Половина моего топа оказывается у него в руке, но, по крайней мере, он больше не прикасается ко мне.

Я не могу добраться до своего пистолета. Это невозможно. Он внутри, а мужчина снова преследует меня, прямо по пятам. Но я вижу молоток, которым Джимми вчера чинил несколько расшатавшихся досок в курятнике.

Он должен был убрать его, но не сделал этого. Я хватаюсь за молоток и размахиваюсь, вслепую целясь в голову мужчины и снова крича от силы своего удара.

Он намного, намного выше меня, поэтому вместо головы я бью его молотком по плечу.

Это не так эффективно, как могло бы быть, но все же оказывает эффект. Мужчина кряхтит от боли и, размахнувшись, бьет меня по голове.

Удар такой мощный и причиняет такую сильную боль, что я падаю обратно на крыльцо. Теперь он зол, когда забирается на меня сверху, удерживая меня всем весом своего тела.

От него сильно пахнет. Ужасно воняет. Намного хуже, чем когда-либо пахнет Джимми, даже когда он сильно потеет. Я сопротивляюсь изо всех сил, ухитряясь вцепиться в его сальные волосы.

Но я не могу вырваться. Он слишком большой.

Я снова кричу — еще раз, прежде чем у меня от ужаса перехватывает горло — и в моем крике звучит имя Джимми. Но я не жду, что помощь придет.

Джимми помог бы, если бы был достаточно близко. Я знаю, он бы помог. Он защитил бы меня, даже если бы это означало, что он сам пострадает.

Но его здесь нет. Здесь никого нет.

Никого, кроме меня и этого ужасного, гораздо более крупного мужчины.

— Эй! — голос не мой. И он не принадлежит тому, кто напал на меня. Голос доносится издалека, но я все равно могу сказать, что в нем слышится неприкрытая ярость. — Отвали от нее нахер!

Мужчина, должно быть, осознает голос раньше меня, потому что замирает, но не слезает с меня. Он выглядит в первую очередь удивленным.

А потом уже слишком поздно удивляться. Или делать что-то еще. Я слышу выстрел. Оглушительный треск.

Мужчина обмякает и падает на меня сверху.

Я вскрикиваю, когда чувствую, как он наваливается на меня всем своим весом, его запах ошеломляет и вызывает тошноту. Я отчаянно извиваюсь, пытаясь столкнуть его с себя.

Но у меня кружится голова от сильного удара по голове, и я ошеломлена быстрым развитием событий. Я не могу сдвинуть его с себя.

— Хлоя! — это Джимми. Теперь я узнаю его голос. — Хлоя, детка. О, мой гребаный Бог, — затем он оказывается рядом. Он стаскивает с меня обмякшее тело мужчины и отбрасывает его в сторону.

Он присаживается на корточки рядом со мной, проводя руками вверх и вниз по моему телу, словно ища повреждения.

— Я в порядке, — удается прохныкать мне. — Я в порядке.

Я сажусь и моргаю, глядя на него, пытаясь осознать, что только что произошло.

Мое лицо слишком холодное. Мои руки и колени дрожат. Мой желудок начинает сводить рвотными позывами.

Меня чуть не изнасиловали, но теперь все закончилось.

Похоже, что мой мозг и тело не могут это осознать.

Глава 9

Джимми опустился на колени на крыльце и обеими руками осматривает рану на моей голове. Не думаю, что там есть кровотечение, но я могу и не знать, было ли оно.

Он издает много тревожных, бессловесных звуков, и по какой-то причине от них становится только хуже.

Из-за них становится ясно, насколько ужасно то, что произошло на самом деле, если даже спокойный, стойкий Джимми не может контролировать свой голос.

Я бросаю взгляд на согнутое тело напавшего на меня мужчины. Это ошибка. Джимми выстрелил ему в голову.

В приступе паники я отталкиваю руки Джимми и свешиваюсь за край деревянного крыльца, чтобы меня вырвало со сдавленными, болезненными стонами.

Это унизительно — финальное унижение — и я начинаю рыдать, когда наконец опорожнила желудок.

Издавая все те же хриплые протестующие звуки, Джимми поворачивается так, чтобы можно было взять меня на руки и отнести в дом.

Я рада оказаться внутри. Там я чувствую себя в большей безопасности. Я все еще плачу, когда он опускает меня на диван. Я сворачиваюсь калачиком на боку в позе эмбриона.

Несколько секунд он смотрит на меня так, словно застыл на месте. Затем смачивает кухонное полотенце и протирает им мое лицо и шею, сосредоточившись на том месте, куда меня ударили. Он поворачивает мою руку и прикладывает прохладное влажное полотенце к тому месту, где наверняка появится синяк.

У нас нет льда, так как в последние пару недель температура не опускалась ниже нуля даже ночью. У нас нет компресса или замороженных овощей, которые помогли бы уменьшить отек. В данный момент даже эта реальность кажется мне трагичной.

Джимми снова смотрит на меня, в очередной раз пребывая в состоянии, которое можно было бы назвать нерешительностью. Затем он отходит от дивана.

На этот раз я не знаю, что он делает, пока он не возвращается с одной из своих старых футболок, которую я недавно изъяла из регулярного повседневного ношения, потому что она была такой тонкой и проношенной. Я берегла ее, чтобы разорвать на тряпки.

Должно быть, это был первый предмет одежды, который увидел Джимми. Он приподнимает меня, чтобы снять остатки топа, и вместо этого натягивает мне через голову футболку.

Его руки опускаются к моей юбке. Я не уверена, что он делает. Он теребит ткань.

Наконец он выдавливает из себя:

— Он…? Он…? — его лицо драматично искажается. Он не может закончить вопрос.

Ему это и не нужно.

— Нет, — я слегка удивлена, что у меня еще работает голос. Горло ужасно болит от крика. — Он не изнасиловал меня. Он… Он… пытался.

— Я знаю, что он пытался. Боже мой, Хлоя, — он обхватывает мое лицо обеими большими руками, его прикосновения невероятно нежны. — Ты в порядке?

— Я… Думаю, да, — я слегка отстраняюсь от него, но не потому, что мне не нравится его присутствие, а потому, что от этого я чувствую себя еще слабее. — Я оставила свой пистолет в доме. Мне следовало бы…

— Нет, — он опускается на колени рядом с диваном. Протягивает руку, словно хочет снова прикоснуться ко мне, но останавливает себя. — Нет, нет, нет.

— Я этого не ожидала, — я снова начинаю плакать, но заставляю себя говорить. — Я была дома, и я… и я подумала… Мне следовало взять с собой пистолет. Мне так жаль.

— Нет! — говорит он уже более яростно. — Ты не сделала ничего плохого, малышка. Ты была дома. Ты должна была быть в безопасности.

До сегодняшнего дня он никогда не называл меня малышкой. Хотя это звучит нежно и совершенно неосознанно с его стороны, я бы предпочла, чтобы он называл меня девчушкой, как он иногда делает, когда у него хорошее настроение.

Обращение «малышка» заставляет меня чувствовать себя маленькой и юной, а я и без того чувствую себя такой большую часть времени. Я очень старалась не быть такой.

Я хочу быть сильной, но у меня это не получается. Думаю, я всегда буду беспомощной. Мне нужна защита.

Я прижимаю руки к груди и зажмуриваю глаза, дрожа и сдерживая рыдания.

Джимми издает еще один горловой звук протеста и подвигается к дивану, притягивая меня к себе и обхватывая руками.

— Послушай меня, Хлоя. Это не твоя вина. Не твоя. Ты не сделала ничего плохого.

— Я должна была…

— Ты должна чувствовать себя в безопасности в своем доме. А если нет, то это моя вина, а не твоя.

Я всхлипываю и отстраняюсь.

— Это не…

— Да, моя, — его лицо и темные глаза абсолютно серьезны. — Это моя работа — обеспечивать твою безопасность. Я должен был это сделать, но не сделал.

— Ты сделал это! Ты добрался сюда. Ты убил его прежде, чем он успел… до того, как он… Ты действительно защитил меня, Джимми. Я правда в порядке, — я заставляю себя перестать плакать, так как вижу вину и ответственность на его лице, в его напряженной позе. — Прости, что я расклеилась, но я действительно в порядке.

— Перестань извиняться, — бормочет он, протягивая руку и снова привлекая меня к себе. — Ты не сделала ничего плохого.

— Ты тоже, — я должна быть сильнее, хотя бы для того, чтобы доказать Джимми, что я действительно в порядке, но сейчас у меня на это нет сил. Мне нужны его руки, обнимающие меня. Его большое, крепкое тело. Его знакомый запах. Это чувство, вибрирующее прямо под поверхностью его присутствия.

Мне становится легче, и я нуждаюсь в этом.

Я говорю, уткнувшись во фланелевую рубашку, которая на нем надета:

— Спасибо, что пришел вовремя.

***

Некоторое время мы лежим на диване. Джимми крепко обнимает меня, слегка покачивая, пока я, наконец, не перестаю плакать.

На его лице появляется облегчение, когда я спрашиваю, можно ли мне принять ванну — вероятно, потому, что это дает ему возможность заняться чем-то конкретным — и он начинает набирать воду и разогревать чайник, чтобы наполнить ванну.

Я залезаю в ванну и долго отмокаю, в конце концов с помощью мыла и мочалки оттираю каждый дюйм своего тела.

Я все еще впадаю в панику, когда вспоминаю того мужчину, лежащего на мне. Меня все еще подташнивает, когда я представляю, что могло произойти. Но я дышу медленно, целенаправленно и успокаиваю свой разум, убеждая себя держать себя в руках.

Джимми, очевидно, чувствует вину, корит себя и хочет все исправить, но у меня все равно есть обязанности как у его женщины. Я не могу настолько развалиться на части, чтобы больше не выполнять свою работу.

Когда я, наконец, выхожу, вода в ванне прохладная, и ко мне возвращается самообладание. Я надеваю старую футболку Джимми и трикотажные шорты, которые нашла на дне коробки в кладовке, потому что мне не хочется надевать настоящую одежду.

— Я закончила, — говорю я, подходя к задней двери и высовывая голову наружу. — Хочешь тоже принять ванну, раз уж мы ее наполнили?

Он явно колеблется, и я понимаю почему.

— Я действительно в порядке. Пойду прилягу в спальне. Нет смысла тратить столько воды. Я разогрела для тебя еще один чайник.

Это, очевидно, помогает ему принять решение.

— Ладно. Ты оставайся внутри.

— Хорошо, — я с трудом сглатываю, задаваясь вопросом, как это вообще сработает. Хотя у меня прямо сейчас нет желания оставаться на улице в одиночестве, очевидно же, что это не может продолжаться вечно. Я уверена, что смогу справиться со своей нервозностью, но Джимми ведет себя очень оберегающе. Надеюсь, он тоже расслабится, когда оправится от этого, потому что не сможет защищать меня каждую секунду каждого дня.

У нас обоих есть работа, которая часто отрывает нас друг от друга.

Я не облекаю ни одну из этих мыслей в слова. Его чрезмерная реакция, вероятно, похожа на мою затянувшуюся дрожь. Я сворачиваюсь калачиком на нашей кровати, пока он принимает ванну, и я все еще там, когда он заканчивает и присоединяется ко мне в комнате.

Я лежу, свернувшись калачиком, лицом к стене, поэтому не вижу его, но чувствую. Слышу его. Чувствую его запах, когда он подходит к кровати.

— Ты в порядке? — хрипло спрашивает он, когда я не поворачиваюсь.

— Да.

Джимми забирается на кровать и придвигается так, что его большое тело прижимается к моей спине, обхватывая меня сзади. Он обнимает меня.

Я вздыхаю, и мне снова хочется заплакать, но я сдерживаю порыв.

Долгое время никто из нас не произносит ни слова. Джимми обнимает меня, а я прижимаю его руку к своей груди.

— Он был…? — я так давно не разговаривала, что мой голос не слушается. К тому же он все еще болит от всех этих криков. — Он был одним из тех парней, с которыми мы столкнулись прошлой ночью?

— Да.

— Похоже, он… он искал меня.

— Он видел, как ты возвращалась со мной двумя разными субботними вечерами. Думаю, он прикинул, в каком районе мы живем.

— Но зачем ему…? Зачем ему…? — у меня даже в голове не укладывается, зачем ему понадобилось так утруждаться.

— Потому что он гребаный мудак, который думает, что может взять все, что захочет. Такие люди были всегда, но после Падения они получили свободу действий. Как ты думаешь, почему банды до сих пор контролируют такую большую территорию? В мире все еще есть слишком много придурков.

— Наверное, — я замолкаю, но голова все равно идет кругом. — Я думала, они нечасто заходят сюда.

— Они не должны тут бывать. Этого уже давно не случалось, — Джимми глубоко выдыхает, и его дыхание обдувает мои волосы. — Кажется, в последнее время они все чаще переходят границу. Пока что всего несколько отдельных личностей, но этого достаточно, чтобы сделать наш район небезопасным. Придется что-то с этим делать.

— Что мы можем предпринять?

— Пока не уверен. Но надо что-то придумать.

После этого наш разговор затихает. Джимми долго держит меня в объятиях, пока у него в животе не начинает громко урчать.

Это так удивляет меня, что я хихикаю.

— Извини за это.

— Уже давно пора обедать. Я приготовлю тебе что-нибудь, — я начинаю отодвигаться к краю кровати, но он мне не позволяет.

— Не-а. Я сам приготовлю обед. Что тебе хочется?

— Я не голодна. Но я действительно не против приготовить тебе что-нибудь.

— Ни за что. Оставайся здесь и отдохни. Я быстренько что-нибудь приготовлю.

— Мне не следует валяться в постели все…

— Да, следует. Перестань спорить, девчушка, и делай, что тебе говорят.

Я слегка фыркаю, но почти улыбаюсь, когда отворачиваюсь лицом к стене.

***

Я провела большую часть дня в постели, но мне все же удается подняться перед ужином. Несмотря на то, что Джимми настаивал на том, что мне можно отдыхать весь день, я в состоянии приготовить нам омлет и тосты, вымыть посуду и прибраться после.

Вся моя щека пульсирует от боли, и я не смотрю в зеркало дольше нескольких секунд. Она вся в синяках и опухла. Он действительно сильно меня ударил.

Но если это весь масштаб моей травмы, то я считаю, что мне повезло. Все могло быть намного хуже.