Двадцать два года назад...

Я ухмыляюсь, выключая двигатель.

— Томас, это не проблема. Я уже здесь, расслабься. Я возьму его и отправлю по факсу из кампуса, когда приду на занятия. Хорошо, я позвоню тебе. Постарайся насладиться Берлином.

Я вздыхаю и качаю головой, вытаскивая блютуз-наушник и оставляя его на приборной панели Porsche, когда выхожу из машины. Томас находится в Германии, на своих первых переговорах по крупным приобретениям для Фостера и Халма, финансовой группы, в которой он только что стал ведущим аналитиком.

В типичной для Томаса манере, он составляет личные дела на каждого человека из команды переговорщиков компании, которая вскоре будет приобретена. Что совершенно не входит в круг его обязанностей. Но Томас, как и все мы, играет, чтобы выиграть.

Сегодня он — двадцатитрехлетний ведущий аналитик одного из крупнейших хедж-фондов Великобритании. Завтра он покорит весь мир.

Вот только он лишь сейчас понял, что одно из досье — на вице-президента компании, с которым они сегодня садятся за стол переговоров, — случайно осталось дома. А Кассандра, его давняя подружка, которая, как мы все знаем, со дня на день получит титул «невеста», на несколько дней уехала в Борнмут со своим университетским историческим клубом.

Именно поэтому я здесь, на парковке у их дома в Кенсингтоне, чтобы спасти положение.

Я буквально вырос в доме семьи Эшфорд, а мой отец был их семейным тренером. Томас, по сути, мой брат, поэтому у меня есть код от их входной двери. Я ввожу его, вхожу внутрь и закрываю за собой дверь, после чего направляюсь по коридору в просторную кухню.

Я ухмыляюсь. Томас, возможно, будет корить себя за то, что забыл этот файл. Но он точно знает, где оставил его — вон там, слева от кофеварки на кухонном столе.

Я качаю головой, когда подхожу, чтобы взять его, пока что-то быстро меня не останавливает: пара кружевных трусиков сзади, лежащих на кухонном полу. Рядом с ними лежит черное коктейльное платье в сочетании с черным кружевным бюстгальтером в тон и туфлями на шпильках.

Я хмурюсь.

Они, конечно, принадлежат Кассандре. Но они оба — жуткие любители чистоты. Мысль о том, что она разбрасывает свою одежду по кухне, а потом оставляет ее там перед тем, как уехать на несколько дней, кажется... странной.

Но, неважно. Не мое дело. Я поворачиваюсь, чтобы взять папку, но затем снова останавливаюсь.

На стойке стоят два бокала для шампанского, почти пустые. Рядом с ними в небольшой луже воды стоит сама откупоренная бутылка.

Я смотрю на нее, пытаясь понять, что происходит, и тут слышу шаги и смех, доносящиеся по лестнице со второго этажа.

— Господи, как же мне нужен этот гребаный кофе! — хихикает мужской голос.

Я напрягаюсь.

Я знаю этот голос.

Мое зрение сужается, когда по коридору раздаются шаги. И вдруг на кухню вваливается Джеймс, старший брат Томаса, пристрастившийся к кокаину, бабник и идиот. При виде меня, прислонившегося к стойке, у него чуть не случается сердечный приступ.

— Мать твою!!! — почти кричит он, задыхаясь, когда его рука летит к сердцу.

Он бледнеет, когда мой холодный взгляд опускается на его не до конца застегнутую рубашку, растрепанные волосы и галстук, засунутый в карман.

Джеймс сглатывает, изображая улыбку на своем вспотевшем лице.

— Господи, Рэнсом, — прочищает он горло. — Ты до чертиков напугал...

— О ком ты говоришь...

Кассандра взвизгивает, подпрыгивая на фут в воздух и туго запахивая на себе халат, когда видит меня. Ее лицо становится цвета мела, глаза расширяются от ужаса.

Мне не нужно быть гребаным Шерлоком Холмсом, чтобы понять, что здесь происходит. И это вызывает у меня желание что-нибудь разрушить.

— Ноэль! — Кассандра задыхается, выглядя абсолютно испуганной. — Я... поездка прервалась, и тогда...

— Я заскочил забрать старые DVD-диски, которые одолжил Томасу...

— Мы столкнулись в пабе...

В комнате воцаряется тишина, когда они оба одновременно начинают нести свою противоречивую чушь. Кассандра, кажется, немного съеживается, в то время как Джеймс прочищает горло и улыбается мне. Похоже, этот человек не способен не быть живым воплощением придурка каждую секунду своей жизни.

— Я, э-э, не смог сесть за руль прошлой ночью, приятель, — ухмыляется Джеймс. — Подумал, что братишка не будет возражать, если я переночую у него, верно?

Я по-прежнему ничего не говорю, мои глаза холодно пронзают их обоих, пока они стоят там, переминаясь с ноги на ногу и поникнув.

— Ну, мне пора.

Джеймс прочищает горло, одаривая меня быстрой улыбкой, прежде чем повернуться.

— Кэсси, — пробормотал он, неловко проходя мимо женщины, на которой мой лучший друг — его брат — абсолютно точно планирует жениться.

Кассандра просто стоит, увядая под моим пристальным взглядом, пока мы не слышим, как открывается и закрывается входная дверь.

— Ноэль...

— Ты, наверное, издеваешься надо мной, — злобно прорычал я.

— Ноэль, пожалуйста! — пролепетала она, вцепившись в мой рукав, когда я начал проталкиваться мимо нее, чтобы уйти. — Пожалуйста! Это не то, что ты...

— О, заткнись, Кассандра! — кричу я, поворачиваясь к ней, заставляя ее задыхаться, когда она отшатывается от меня. Она съеживается под моим смертоносным взглядом.

Я медленно вдыхаю воздух через нос. Я так чертовски зол, что меня трясет.

— Это было в первый раз?

Кассандра начинает плакать, энергично кивая.

— Да, — всхлипывает она. — Ноэль! Это была ошибка...

— Этого больше никогда, никогда не повторится, — прохрипел я.

Слезы, на которые мне наплевать, текут по ее лицу, когда она кивает снова и снова.

— Пожалуйста, ты собираешься рассказать...

— Если бы тебе было не наплевать, Кассандра, — огрызаюсь я. — Ты бы не трахалась с его родным братом.

Я ухожу от рыдающей девушки, держа в руках папку с документами, за которой я пришел, иду по коридору и выбегаю через парадную дверь. Меня всего трясет, когда я вытаскиваю пачку из кармана куртки и засовываю сигарету в губы. Мои руки нащупывают древнюю зиппо, которую мой дед привез с собой в Нормандию, прикуриваю и жадно затягиваюсь.

Никотин впрыскивается в мой организм, успокаивая меня, но только едва, пока я спускаюсь по ступенькам.

— Эй, Ноэль.

За пределами ворот я с убийственным выражением лица смотрю на Джеймса. Он стоит в нескольких футах от меня рядом с Ferrari, зажав сигарету между губами. Он смущенно кивает мне.

— У тебя есть...

— Да пошел ты, — злобно рычу я.

Он вздрагивает и поднимает руки вверх.

— Слушай, приятель, я знаю, как это выглядит...

— Назови мне хоть одну причину, чтобы не разбить тебе лицо о бок той машины, которую купил тебе отец.

Он тонко улыбается.

— Наслаждаешься Лордс-колледжем, Ноэль?

Мои глаза сужаются.

— Забавно, не правда ли? Кажется, что большинство людей, поступивших туда, получили большие семейные деньги и связи. А вот ты...

Я холодно смеюсь.

— Джеймс, если ты хоть на секунду подумал, что твой отец откажется от своего великодушия, отправив меня сюда, потому что я назвал его разочаровавшего первенца куском дерьма, то ты глупее, чем кажешься.

Его глаза сузились.

— Я оскорблен, Ноэль...

— Хорошо.

— Я знаю, что я не Томас, — прорычал он. — Но мой отец любит меня.

— Продолжай говорить себе это. Может быть, это сбудется.

Он смотрит на меня.

— Может, он и неравнодушен к тебе, Рэнсом. Но я все еще его кровь. И я говорю тебе прямо сейчас: если ты нападешь на меня физически, я...

Я поворачиваюсь, игнорируя его, пока иду к своей машине.

— Ноэль, перестань! Ты что, собираешься настучать Томасу?

Я набрасываюсь на него.

— Он твой брат, кусок дерьма.

— И это был просто чертов перепихон, приятель! Мы немного выпили, может быть, сделали несколько ошибок... да ладно! Они же не женаты, блять, Ноэль.

Я закрываю глаза, стискиваю зубы, пытаясь заставить себя не разорвать этого придурка пополам.

— И да ладно, я знаю, что ты согласишься со мной, что эта задница не нужна такому ботанику, как мой брат...

Парень визжит, как маленькая девочка, когда мой кулак врезается ему в лицо, повалив его на землю.

— Ты ублюдок! — Он рыдает, стоя на коленях и держась за кровоточащую губу. Смотрит на меня снизу вверх с выражением человека, которого и близко не били по лицу так сильно, как он того заслуживает.

— Когда мой отец...

Я ударил его снова, повалив на землю с диким шипением на губах. Он вздрагивает, когда я склоняюсь над ним, хватая за воротник.

— Вот что произойдет, Джеймс, — мрачно произношу я. — Ты больше не живешь в Лондоне. Это понятно?

— Но я...

Мой кулак рассекает ему губу.

— Это понятно.

— Да! — всхлипывает он.

— Мне все равно, куда ты уедешь, но только не рядом с этим городом. Ты не будешь заглядывать в гости. Ты не придешь на рождественский ужин, блять. Ты не будешь звонить.

Мои глаза сузились до опасных щелей.

— Ты никогда, больше никогда не свяжешься с Кассандрой. Ты не будешь думать о ней.

Он плачет, его трясет, он охотно кивает на все, что я говорю.

— И Джеймс?

Я наклоняюсь ближе, ярость пульсирует в моих порах.

— Если я еще раз увижу тебя, я убью тебя.

Я толкаю его обратно через тротуар и плюю на него. Затем я поворачиваюсь, чтобы уйти.

— Ноэль! — Он рыдает мне вслед. — Ноэль! Пожалуйста! Ты собираешься сказать ему!? Ноэль, это сломает его, если ты это сделаешь! Ты знаешь это! Это уничтожит его!

Элла смотрит на меня, ее лицо — маска ненависти и ужаса.

Это не то, что ты думаешь.

Только это именно так и было.

И я это скрыл.

В своей жизни я совершал ужасные поступки. Я был жесток, холоден и безразличен. Я причинял боль и разрушал.

Но мое самое большое сожаление заключается в том, что я никогда не рассказывал Томасу ни о чем из этого. И все же, даже несмотря на мое самое большое сожаление, если бы я мог начать все сначала?

Я бы сделал то же самое. Потому что, как бы я ни ненавидел Джеймса Эшфорда, он был прав: если бы я рассказал Томасу, он был бы уничтожен.

Потому что он и так был слишком хорош для этого мира — слишком правильный. Слишком, блять, хороший. Никто из нас в «Королях и злодеях» не был прекрасным принцем, кроме Томаса. А как, блять, сказать Прекрасному Принцу, что его сказочная принцесса трахалась с его братом?

Как сказать ему, что его единственная дочь — не его?

Поначалу это было ужасное подозрение. Тем более что прошло совсем немного времени после возвращения Томаса из Берлина, а они с Кассандрой неожиданно ждали ребенка и обручились. Но это подозрение сидело и гноилось в моем сердце.

Оно росло каждый раз, когда я видел фотографии Эллы и сравнивал нос и скулы ее дяди.

Оно усилилось, когда Джеймс погиб под воздействием кокаина в автокатастрофе в Барселоне, когда Элле было три года, и я увидел, что Кассандра внезапно расслабилась и стала чаще улыбаться. Как будто с нее свалился груз.

Жизнь не давала нам покоя, и я видел своего друга не так часто, как хотелось бы. Но я заметил, что его жена нервно поглядывает на меня, когда я оказываюсь рядом. Я заметил, что меня стали приглашать в гости все реже и реже.

Когда Томас умер, я должен был узнать. Я не горжусь тем, что на поминках Томаса собрал в пакет образцы волос Эллы с ее расчески. Но я сделал то, что должен был. И через некоторое время после проведения теста ДНК я узнал то, о чем догадывался.

— Твой дядя, Джеймс, — тихо сказал я. — У него с твоей матерью был роман...

— Ложь! — Элла задыхается. — Все, что ты, блять, говоришь, это...!

— Пойдем со мной.

Я хватаю ее за руку и тащу за собой в свой кабинет. Она пытается выдернуть свою руку, но я усиливаю хватку, утягивая ее за собой, пока не распахиваю дверь и не вхожу внутрь.

Я оставляю ее в дверях, а сам подхожу к своему столу, набираю код на запертом ящике и рывком открываю его. Достаю маленький конверт — тот самый, который принесли к моей входной двери в тот ужасный день много лет назад, когда я получил доказательство.

Мои глаза завораживающе смотрят на ее сузившиеся, кипящие, недоверчивые глаза, когда я снова подхожу к ней и вкладываю конверт в ее руки.

— Прочти это.

Она смотрит на меня, ее лицо бледное, глаза горят гневом. Ее грудь вздымается и опускается при каждом тяжелом вдохе.

— Прочти, — прорычал я.

Она опускает глаза, вытаскивая сложенный лист бумаги из конверта с обратным адресом клиники ДНК. Я смотрю, и боль режет мое сердце, когда я вижу, как ее глаза перемещаются по буквам. Я вижу, как они расширяются и как ее рот в ужасе приоткрывается. Я наблюдаю, как ее рука взлетает ко рту, и вздрагиваю от сдавленного рыдания, когда она роняет письмо и пятится от меня.

— Нет...

— Томас никогда не знал, — тихо говорю я. — Я никогда не говорил ему.

— Это... я..., — ее глаза выпучились, на лице отразился ужас, и она замотала головой. — Нет! Это не...

— Это так.

Ее глаза устремляются на меня, полные ярости и смятения, переполненные обвинением и гневом. Слезы начинают катиться по ее лицу, и она качает головой.

— Нет...

— Элла...

— Так вот почему ты убил ее?! — задыхается она, всхлипывая.

В комнате воцаряется тишина, кроме ее прерывистого дыхания. Я сжимаю челюсть, впиваясь в нее взглядом.

Это не просто из-за того, что я ей только что сказал.

Это из-за Принца.

— Я не убивал твою мать, Элла...

— Убил!!! — Она кричит на меня, слезы текут по ее лицу, когда она бросается на меня в ярости. — Ты убил! Ты убил! Ты, блять, убил ее, ты, гребаный ублюдок!

Она сильно бьет меня по лицу — раз, два, снова и снова. Ярость и боль вырываются из нее, слезы хлещут из ее глаз, а ее кулаки обрушиваются на мою челюсть и грудь.

И я позволяю ей.

Я стискиваю зубы и позволяю ей выплеснуть на меня всю свою ненависть и ярость.

Потому что ей это нужно.

Она кричит и кричит, колотя меня по груди, пока не начинает падать, когда адреналин покидает ее организм. Я ловлю ее и крепко обнимаю, не обращая внимания на последние жалкие шлепки по моему лицу, когда она захлебывается словами.

— Ты убил ее.

— Ты убил ее.

— Ты, черт возьми, убил ее...

А потом она обмякает в моих объятиях.