Что я с ней делаю?

Я нахмурился, садясь за свой стол и устремляя взгляд на столешницу, когда эта мысль поглотила меня.

Это на меня не похоже. Когда я нахожусь здесь, как ни в каком другом месте, я сосредоточен. Вот где я командую — где я веду войска в бой и ровняю своих врагов с землей, прежде чем забрать то, что принадлежит мне по праву.

И все же никакого штурма Карфагена сейчас не происходит. Не сейчас, когда каждый уголок моего сознания забивается, проникается и поглощается... ею.

Эллой.

Я откидываюсь на спинку стула, проводя пальцами вверх-вниз по линии подбородка.

Какого хрена я с ней делаю?

Если бы мы оба были чистыми листами — хотя это не так — это было бы очевидно. Она чуть не убила меня, разрушила мою империю, и я держу ее ноги на гребаном огне, чтобы она помогла мне исправить это, иначе она не получит своих денег.

Но есть миллион способов добиться этого, которые не включают в себя раздеваний.

Или шлепаний.

Или дегустаций на вкус ее сладкой маленькой киски.

Я стону, когда мой член набухает.

Но самое безумное во всем этом то, что, похоже, в тот момент, когда Элла показала мне, каким яростным соперником и достойным противником она может быть, мой интерес к ней превратился из того, что было раньше, в то, чем он является сейчас.

Желание. Страсть. Непреодолимая потребность в том, чтобы она прогибалась и склонялась передо мной во всех мыслимых смыслах.

Есть много людей, которых я хотел бы видеть преклоняющими передо мной колени в знак верности. Элла — единственная, кого я хочу видеть стоящей передо мной на коленях по другой причине.

Запищал интерком на моем столе.

— Мистер Рэнсом? — звонит Чарльз, мой личный помощник.

— В чем дело, — хмыкаю я.

— У вас посетитель.

— Не сейчас.

Я слышу резкий женский голос на заднем плане.

— Это госпожа Лоран. Она говорит, что это срочно.

Я вздыхаю. Это Наоми, если Кора не вернулась волшебным образом из своего вечного путешествия по Нью-Йорку, финансируемого из трастового фонда и под действием кокаина.

— Прекрасно, — бормочу я. — Впусти ее.

Я встаю, поворачиваюсь, чтобы подойти к барной стойке, когда дверь моего кабинета с грохотом распахивается.

— Какого черта ты делаешь, Ноэль?

Я наполовину оборачиваюсь и улыбаюсь Наоми.

У нас сложные отношения, и это еще мягко сказано. Отчасти это обычная язвительность, с которой дети относятся к своим приемным родителям. Хотя я никогда не давал ей повода по-настоящему ненавидеть меня или что-то в этом роде. Я дал ей свободу действий, когда женился на Матильде. Я никогда не пытался быть отцом, которого они потеряли.

Очевидно, это не имеет значения. Ярость не утихает. Не помогает и то, что она полностью винит меня в смерти своей матери, хотя это случилось уже после того, как Матильда была с Оливером.

Я вздыхаю, глядя на нее из другого конца комнаты.

Наоми вспыльчивая. Но, из двух моих падчериц, мы с ней, по крайней мере, можем поговорить. Наоми, может, и злобная стерва. Но, по крайней мере, она не такая, как ее токсичная, гнилая и жестокая сестра Кора.

— Выпьешь?

Она прищуривается, глядя на меня.

— Ладно.

Я закатываю глаза и поворачиваюсь, чтобы плеснуть ей водки со льдом, а себе — бурбона. Когда я поворачиваюсь, она уже сидит на одном из диванов у окна. Я передаю ей водку и сажусь напротив нее на маленький журнальный столик.

— Чем я обязан...

— Отвечай на вопрос, Ноэль.

— Элла, — хриплю я.

— Да, Элла, — огрызается она в ответ.

— Чтобы внести ясность, та самая Элла, которая когда-то была почти твоей сводной сестрой, которая потом работала в твоем доме, маскируясь под Синди Грей из гребаного комикса, и все это время ты ни разу не заметила? Та самая Элла?

Она бросает на меня ядовитый взгляд.

— Ты закончил?

— На данный момент.

Она качает головой.

— Я имею в виду, какого хрена, Ноэль? Ты что, запал на женщин Эшфорд?

Я сужаю глаза.

— Хватит. Ты была достаточно взрослой даже тогда, чтобы понять, что это за соглашение. Ее мужем был мой лучший друг, Наоми.

— И ты женился на его гребаной вдове? А теперь ты трахаешь его дочь?!

Я зарычал, сузив глаза.

Она многого не знает. Например, почему после смерти Томаса я вошел в дом как враг. Особенности моего соглашения с Кассандрой.

И почему я был так холоден, и даже жесток по отношению к Элле.

Но нет никакой причины знакомить Наоми с этими призраками прошлого. Этот разговор с ней будет таким же приятным, как и наши нынешние отношения. И это прекрасно.

— Следи за своими словами. И я не буду спать с Эллой.

Ну, пока нет. Технически.

Она смотрит на меня.

— Что? — Я хмыкаю, потягивая свой напиток.

— Нужно ли мне проконсультироваться с моими адвокатами?

Рычание вырывается из моей груди, гнев вспыхивает на моем лице, прежде чем я успокаиваюсь.

С юридической точки зрения, трастовый фонд, созданный для Наоми ее дерьмовым отцом Полом перед тем, как он ушел из их жизни, перешел под мое управление после смерти Матильды. И он останется под моим управлением до тех пор, пока Наоми не исполнится двадцать пять, когда она сможет решить, хочет ли она, чтобы я продолжал развивать его за счет инвестиций, или же она хочет забрать все сразу.

За исключением того, что четыре года назад Наоми вбила себе в голову, что ее ежемесячного пособия в триста тысяч фунтов из этого фонда недостаточно, и решила что это, должно быть, потому, что я пытаюсь ее обокрасть.

Поэтому она пригрозила подать на меня в суд.

Вместо этого мы заключили соглашение. Но не потому, что я волновался, и не потому, что я делал что-то плохое. Я урегулировал вопрос как способ возмездия.

Я отдал ей дом — дом Кассандры. По закону он был моим, и к тому моменту Элла разорвала — в буквальном смысле — все связи со мной. Поэтому я отдал его Наоми, договорившись, что увеличу ее пособие из траста, если смогу начать получать часть прибыли от инвестиций траста.

Наоми получила дополнительные деньги на походы по клубам и магазинам, а также дом, в который я больше никогда не хотел даже заходить. Тем временем я вывел ее деньги из относительно низкодоходного траста, в котором они находились, и начал на них зарабатывать, причем по-крупному. Прибыль от этого досталась мне.

Думаю, она уже догадалась, что я зарабатываю на этой сделке больше, чем она. Но ее это не волнует. Наоми смотрит на вещи в краткосрочной перспективе и только так, как это касается ее.

В этом ее проблема, и она навсегда останется ею: она — соплячка. Ей не нужно работать, и она знает, что ей никогда не понадобится. И она довольна тем, что живет бессмысленно всю свою жизнь.

— В последний и абсолютно, блять, последний раз, Наоми, — шиплю я резко, заставляя ее вздрогнуть. — Я не пытаюсь и не буду пытаться забрать твои деньги.

Она поджимает губы.

— Меня беспокоит, Ноэль, что девушка, которой ты явно не нравишься, — усмехается она... — Помнишь, как она тебя пырнула? Та, которую ты запер в исправительной школе?

Я немного улыбаюсь.

— Вместо этого она могла бы отправиться в тюрьму.

— Да, но та самая девушка теперь живет с тобой, и... не будем скрывать, мы оба знаем, что это нечто большее.

Я ничего не говорю, мои глаза сузились.

— Это меня беспокоит, Ноэль.

— Что ж, я ценю твое беспокойство, — саркастически говорю я.

Она закатывает глаза.

— Я имею в виду, что беспокоюсь о своих деньгах.

Я вздыхаю.

— С твоими деньгами все в порядке, Наоми. И у нас с Эллой есть договоренность, очень похожая на ту, что была у меня с Кассандрой...

— Прямо как тогда, да? — огрызается она. — Что ты собираешься отнять у Эллы? Ты уже забрал у нее все.

Мой рот сжимается.

У нас уже был такой разговор. Несмотря на все, что у нее есть, что было дано ей мной, Наоми предпочитает верить в то же самое, что и Оливер и другие, — что по какой-то безумной причине я почувствовал необходимость попытаться жениться на Кассандре Эшфорд, чтобы украсть ее деньги.

Я мог бы попытаться объяснить это, но... зачем вообще это делать.

— Ноэль...

— Твой фонд приносит мне больше денег, чем тебе, — огрызнулся я. — Поверь мне, всё чертовски хорошо. А мои отношения с Эллой — это мое личное дело. Это окончательно.

Мои ноздри раздуваются, когда я смотрю на нее.

— Думаю, мы закончили, — тонко прорычал я.

Наоми отпивает свой напиток, ставит стакан на стол и встает.

— В чем дело, Ноэль, — усмехается она. — Боишься, что я догадаюсь, что ты собираешься сделать с ней то же, что сделал с ее матерью?

— Достаточно.

— Что ты сделал и с моей матерью?!

— Убирайся, Наоми.

— С удовольствием, мать твою, — шипит она.

Она разворачивается и топает на каблуках по полу к двери. Но она останавливается, ее плечи напрягаются, когда она поворачивается и смотрит на меня.

— Женщины приходят в твою жизнь и не уходят. Не так ли, Ноэль? Элла знает об этом?

— Прощай, Наоми.

Она фыркает, разворачиваясь и распахивая дверь. Но затем она останавливается и холодно смотрит на меня.

— Раньше я ненавидела тебя, потому что знала, что ты никогда не любил мою мать. Я знала, что ты просто используешь ее.

Моя челюсть сжимается. Наоми тонко улыбается.

— Но знаешь, что заставило меня почувствовать себя лучше?

Ее губы кривятся.

— Я думаю, что и она никогда не любила тебя.

— Надеюсь, что нет, — тихо пробормотал я, когда Наоми стремительно выбежала. Я прищуриваюсь, глядя в стену, и медленно допиваю свой бурбон.

Боишься, что я догадаюсь, что ты собираешься сделать с ней то же, что сделал с ее матерью? Что ты сделал и с моей матерью?!

Я нахмурился, встал и подошел к окну, чтобы посмотреть на город. Я не всегда поступал хорошо. Но я делал то, что должен был.

В этом моя проклятая сила: я всегда буду делать то, что должен.

Несмотря ни на что.

В дверь моего кабинета резко постучали. Поскольку Чарльз не включил интерком, я уже знаю, кто это.

— Войдите.

Лиам выглядит мрачным, когда входит внутрь.

— Сэр...

— Да?

— У нас проблема.

Его глаза сузились.

— Мисс Эшфорд находится на личной встрече с Оливером Принцом.

Поездка обратно домой после того, как я застаю Эллу с поличным выходящей из офиса Принца, была... холодной. И совершенно безмолвной. На самом деле, всю поездку она демонстративно отворачивается от меня, сердито уставившись в окно.

Я позволяю ей молчать до тех пор, пока мы не окажемся дома. Она топает впереди меня вверх по ступенькам моего дома, проносясь мимо Кевина, когда он открывает ей дверь.

Я киваю ему, заходя вслед за ней.

— Кевин, ты можешь уйти на ночь.

Он не оспаривает это.

— Конечно, сэр.

Я поворачиваюсь к Лиаму.

— Уведи их.

Он кивает, когда Элла напрягается и оглядывается на меня.

— Кого он уведет?

— Хави и Розмари.

— Для чего?

Я встречаюсь с ней взглядом, завораживая ее, в то время как мои губы сжимаются. Я не говорю ни слова.

Через несколько секунд Лиам возвращается в огромный вестибюль моего дома с моей экономкой и шеф-поваром. Они оба быстро улыбаются мне, а Розмари бросает на Эллу быстрый, украдкой, взгляд, прежде чем пожелать мне спокойной ночи.

Затем все четверо выходят за дверь, и Кевин закрывает ее за ними. И мы остаемся одни.

— Почему они ушли? — тихо шепчет Элла, ее голос немного напряжен.

Я делаю медленный, размеренный вдох, снимая пиджак. Я аккуратно складываю его, спокойно подхожу к одной из изогнутых лестниц и вешаю пиджак на перила. Элла вздрагивает, когда я поворачиваюсь к ней и начинаю расстегивать манжеты своей рубашки. Ее глаза расширяются, когда она прикусывает губу.

— Какого черта ты...

— Ты нарушила правило, о котором я тебе говорил.

Я начинаю закатывать рукав. Она напрягается, снова вздрагивая, прежде чем хмуро посмотреть на меня.

— Ты не можешь запретить мне встречаться с людьми, Ноэль. Мне позволено разговаривать с кем угодно...

— Могу, — тихо прорычал я.

Она сглатывает, когда я подхожу к ней ближе.

— Тебе не приходило в голову, что Оливер Принц — деловой конкурент, и что он использует тебя, чтобы добраться до меня? Чтобы получить то, что он хочет?

— Ну и ну, — пробормотала она. — Что-нибудь в этом рассказе тебе не кажется знакомым?

— Осторожно, — ворчу я.

Я заканчиваю закатывать рукав, наслаждаясь тем, как в ее глазах разворачивается борьба. Страх против любопытства. Ее потребность в неповиновении против запретной тяги к подчинению.

— Повернись лицом к стене.

Ее лицо пылает, ее глаза, устремленные на меня, расширяются.

— Я... что?

— Повернись, — хриплю я. — Встань лицом к стене и подними свою чертову юбку.

У нее отвисает челюсть, глаза выпучиваются, когда она смотрит на меня.

— Ноэль...

— В какой-то момент, Элла, ты должна действительно прислушаться к моим словам о том, что это чревато последствиями.

Она сглатывает, ее дыхание становится прерывистым, когда девушка отступает от меня. Ее спина ударяется о стену фойе, и она дрожит, грудь быстро поднимается и опускается, когда я приближаюсь к ней.

— А теперь повернись, мать твою, и подними свою чертову юбку. Ты будешь считать...

— Пошел ты.

Мои губы кривятся, а глаза сужаются.

— Извини...

— Как ты мог?!

Она набрасывается на меня, застигая врасплох, когда кричит мне это, ее глаза наполняются слезами ярости и боли.

— Как ты мог...

— Как я мог что? — огрызаюсь я.

— Уничтожить нашу гребаную семью...

— Я спас твою гребаную семью, — рычу я. — И твое чертово наследство, я должен добавить!

— Чушь собачья! — Она задыхается. — Ты ворвался к нам, как гребаный король-завоеватель...

— Я ворвался, Элла, — рычу я. — Потому что после смерти Томаса твоя мать была на пути к потере всего, и потому что...

— Ложь, — огрызнулась она, ткнув в меня пальцем. — Ты пришел, потому что хотел, чтобы моя мать...

— Я ненавидел твою мать, — злобно прорычал я, впиваясь в нее.

Она задыхается, прижимается к стене, сглатывает.

— Я ненавидел твою мать, — шиплю я. — За то, что она сделала.

Я закрываю глаза и качаю головой.

— Что моя мать вообще...

— Я вмешался, потому что Томас был моим лучшим другом, Элла, — задыхаюсь я. — И я никогда бы не причинил вреда его семье...

— Просто наложил на нее руки, да? — огрызнулась она. — Просто запер их в этой твоей больной игре, где ты шлепаешь их, заставляешь раздеваться и трахаться с тобой?! — Она кричит мне в лицо, вызывающе вздергивая подбородок, ее большие голубые глаза бушуют, как ураган.

— Это так, Ноэль!?

— Элла...

— Так вот как бы ты поступил с единственной дочерью своего лучшего друга...

— У моего лучшего друга никогда не было дочери! — Я оглушительно реву, ударяя ладонями по стене по обе стороны от нее.

Все вокруг замирает, и наступает полная тишина. Элла моргает, ее рот открывается и закрывается снова и снова, а цвет исчезает с ее лица.

— У него никогда не было дочери, — тихо шиплю я, когда мой взгляд встречается с ее взглядом. — Томас Эшфорд не был твоим отцом.