После не слишком продолжительного сна я поднимаюсь с постели и одеваюсь. Надеваю дурацкое черно-белое одеяние домработницы, которое Наоми требует, чтобы носили все «ее люди», то есть прислуга, запихиваю в сумку свой парик и очки.

Затем я беру кофе и кекс в киоске, расположенном на соседней улице от моей квартиры, и отправляюсь в Найтсбридж, в дом, который я знаю так хорошо, что могла бы ориентироваться по нему с закрытыми глазами.

За исключением южной части третьего этажа.

Я знаю, что он был переделан несколько лет назад, причем с совершенно такой же планировкой. И, конечно, я поднималась туда в процессе своей работы. Но когда мне приходится туда подниматься, мои глаза широко открываются.

Если я их закрою, то увижу только огонь и смерть.

Когда я выхожу из метро, прохожу через парк, в котором я когда-то играла, — мой обычный маршрут, чтобы успеть надеть свой «костюм» для сегодняшнего дня. Сидя на скамейке, я укладываю свои светлые локоны в пучок, а поверх него натягиваю парик. Очки с толстыми стеклами на самом деле выглядят довольно мило.

После этого мне остается только перейти через дорогу к моему старому дому, где «Синди Грей» — то есть я — как раз вовремя пришла на работу.

Я ненавижу эту работу. И поскольку я уже выполнила то, что собиралась сделать, устраиваясь на эту работу, — запустила ракету в Ноэля, — логично было бы просто уволиться.

Только вот реальность такова, что эта работа мне действительно нужна, наряду с моей работой бармена в «Туфельке». Когда ты должен такие деньги, как я, таким людям, которым я их задолжала?

Да, заработок имеет приоритет почти над всем.

Я проскальзываю в сад за домом, к служебному входу со стороны кухни. Мирабель, повар по дому, поднимает взгляд от своего стола где готовит пищу, когда я прохожу мимо. Но, в отличие от большинства дней, она не улыбается, не передает мне фриттату или что-то еще, что она приготовила для персонала на утро.

Сегодня она просто смотрит на меня, морща нос и медленно качая головой.

Я нахмурилась.

— Что...

— Вчера вечером у нее была вечеринка, — тихо пробормотала Мирабель.

Ее рот скривился в кислой гримасе.

— Надеюсь, у тебя крепкие нервы.

Я делаю паузу, нахмурив брови.

— Что?

— Вот ты где!

Я подпрыгиваю, когда Наоми вбегает на кухню с невозмутимым лицом стервы и смертоносной улыбкой. Ее улыбка, кажется, становится еще шире, когда ее взгляд останавливается на мне, и она поднимает запястье, постукивая по великолепно изящным, дорогим на вид часам.

— Ты вообще собиралась сегодня выйти на работу, да, Синди?

Я хмурюсь.

— Мисс Лоран, я пришла на пять минут раньше...

— Вот это да, молодец! — Она улыбается со всей искренностью скучающего кассира.

Ее глаза впиваются в мои, что всегда заставляет меня немного напрячься — как будто она вдруг поймет, на кого смотрит. Мгновение тянется, прежде чем она усмехается и неожиданно щелкает пальцами.

— Следуй за мной. Мне нужно срочно навести здесь порядок.

Мирабель бросает на меня сочувственный взгляд, когда я следую за своей псевдо-сводной сестрой через кухню в остальную часть дома.

У меня отвисает челюсть, но еще глубже падает душа при виде полной разрухи, которая меня ожидает.

Наоми поворачивается и слегка смеется, когда видит выражение моего лица.

— Да, вчера вечером была небольшая вечеринка, и все вышло из-под контроля. Ты ведь знаешь, как это бывает, правда, Синди?

— Немного вышла из-под контроля.

Гостиная выглядит так, словно сами «Секс Пистолз» устроили здесь комбинацию панк-концерта и римской оргии. Повсюду валяется еда и пустые бутылки из-под спиртного — как будто все, кто здесь был, устроили в прямом смысле слова драку за еду в дизайнерской гостиной дома стоимостью двадцать миллионов фунтов.

По стене и по краю рояля, на котором я когда-то училась играть, медленно стекает то ли синяя краска, то ли, возможно, кровь пришельца. У одного из стульев с великолепной обивкой и позолотой обгорело сиденье, а на ковре и полу возле камина, где еще тлеет случайный мусор, и на одной из штор остались следы от обгоревшей ткани.

По комнате разбросана не одна пара кружевного женского белья. По всему кофейному столику и каминной полке разбросаны следы чего-то, что явно является кокаином.

У меня свело живот, когда я заметила огромное количество презервативов — буквально использованных презервативов — на диване, на полу, а еще один висит на люстре.

И с него капает.

Тошнота нарастает внутри меня, пока я борюсь с тем, чтобы задержать дыхание и не добавить к этому месиву свою собственную рвоту.

Наоми хихикает.

— Да, немного увлеклись. В любом случае, — она поворачивается и улыбается той же холодной, смертоносной улыбкой, которой она недавно одарила меня на кухне.

— Мне нужно, чтобы все было убрано до твоего сегодняшнего отъезда, хорошо?

Я тупо киваю.

— Я сказала «хорошо», Синди? — Она огрызается.

— Да, да, я поняла.

Она хмурится и бросает на меня холодный взгляд.

— Мисс Лоран, — добавляю я, едва заметно улыбаясь.

— Отлично, спасибо, Синди.

Она поворачивается, чтобы уйти, но затем останавливается.

— Ах да, а когда закончишь с гостиной? — Она присвистывает и кривится. — Три гостевые комнаты и ванные комнаты наверху, на самом деле, пострадали больше всего. Так что, очевидно, убери их тоже.

Я замираю, когда она ухмыляется.

— Удачи. И помни, я хочу, чтобы перед твоим отъездом все было идеально.

Только в шесть вечера я заканчиваю. Девять часов жестокой, непрерывной, без отдыха, без еды, ужасающе противной уборки.

И я в полном беспорядке.

Я вся в поту. Ноги болят от того, что я весь день была на них, за исключением тех случаев, когда я стояла на коленях, — они тоже болят. Пряди парика прилипают к моему лицу, усиливая дискомфорт из-за тепла, которое он удерживает под ним.

Я грязная, измученная, голодная, на моей униформе пятна, о которых я отчаянно пытаюсь не думать и не определять род их происхождения.

Но с меня хватит.

Вернувшись в гостиную внизу, я устраиваюсь на крышке теперь уже безупречно чистого рояля, постанывая от боли во всем теле. Мои глаза осматривают комнату, и, несмотря на то, что я ненавижу эту работу, я все еще испытываю чувство гордости, видя, как красиво все это выглядит сейчас.

— Боже мой!

Я вздрагиваю, быстро выпрямляюсь и поворачиваюсь, когда Наоми входит в комнату. Она одаривает меня своей холодной улыбкой, прежде чем обводит взглядом комнату.

— Что ж, все это выглядит прекрасно.

Я слабо улыбаюсь, кивая.

— Спасибо, мисс Лоран. Ну, я пойду...

— Кстати, Синди?

Она останавливает меня, когда я начинаю поворачиваться к двери.

— Я никогда не спрашивала тебя, нравится ли тебе то, что я сделала с этим домом.

Я окидываю взглядом комнату. Она что-то изменила с прошлой недели? Купила на мои семейные деньги еще больше вычурной живописи? Новый диван?

— Мисс?

Наоми смотрит на меня.

— Я спросила, нравится ли тебе то, что я сделала с этим домом..., — она лукаво усмехнулась, как Чеширский Кот.

— Я имею в виду, с того момента, как ты переехала.

Я напрягаюсь, краска отходит от моего лица, а сердце замирает.

— Я... я не уверена, что понимаю...

Я задыхаюсь, когда она бросается ко мне, и не успеваю даже среагировать, как она поднимается, хватает парик в кулак и срывает его с моей головы. И не успеваю я опомниться, как она другой рукой сшибает с меня очки.

Когда я сосредотачиваюсь, я замираю, увидев это: явное узнавание и кипящий гнев в ее глазах, когда она пристально смотрит на меня.

— Привет, Элла, — шипит она. — Ты подлая. Маленькая. Дрянь.

— Наоми...

— Заткнись, черт возьми, — прошипела она. — И убирайся нахрен из моего дома.

Я сглатываю и смотрю на нее.

— Как ты...

— Птичка сообщила мне, — усмехается она. — Прошлой ночью, вообще-то.

Ее губы кривятся в еще одной жестокой улыбке.

— Как ты думаешь, почему я устроила эту вечеринку?

Мое сердце замирает, а губы поджимаются.

— А теперь убирайся к чертовой матери, пока полиция снова не приехала за тобой, ты, маленькая психопатка.

Она ухмыляется.

— Ты, блять, уволена.

Наоми кричит мне, чтобы я уходила через черный ход, но мне уже практически все равно. Увольнение — отстой, но я найду другую работу. Однако унижение от осознания того, что она намеренно разгромила свой дом, чтобы целый день наблюдать, как я подбираю использованные презервативы, только для того, чтобы потом уволить меня, причиняет боль.

Но я сделала то, ради чего сюда пробралась. И это самое главное.

Наоми захлопывает и запирает входную дверь после того, как я выхожу на крыльцо. Я стону, мое тело затекло от усталости, волосы прилипли к лицу, а одежда перепачкана Бог знает чем, когда я начинаю спускаться по лестнице.

И вдруг я замираю, мое сердце учащенно бьется в груди.

Потому что там, у подножия лестницы, ведущей к входной двери, прислонившись к боку черного городского автомобиля, стоит Ноэль.

Его глаза сужаются, его точеная челюсть сжимается, когда я замираю, и мы оба оказываемся напротив друг друга.

— Как твоя машина? — тихо спрашиваю я.

— Можно исправить. Как твоя гордость?

Я вздрагиваю.

— Прекрасно, спасибо.

— Нам нужно поговорить.

— Нет, не нужно.

Я свирепо смотрю на него, пока спускаюсь по лестнице и поворачиваю налево, чтобы дойти до станции метро.

— Я знаю, что ты задумала, Элла, — рычит он мне в спину, заставляя меня вздрогнуть и замереть. — И я знаю, что ты думаешь обо мне и каким я тебе кажусь.

Я поворачиваюсь к нему, и поджимаю губы.

— Хорошо.

— Оставь это, Элла.

— Черт...

— СМИ и власти опровергли этот слух семь чертовых лет назад, — рычит он. — Так почему же ты не можешь?

Моя кровь закипает.

— Потому что я знаю...

— Ты ничего не знаешь.

Я дрожу, сдерживая ярость и пытаясь успокоиться.

— Мы не будем об этом говорить.

— Черта с два, — огрызается он. — Еще раз повторяю, я собираюсь покончить с этим дерьмом прямо сейчас.

Его глаза сужаются.

— Посмотри на меня.

Я отворачиваюсь.

— Посмотри. На. Меня! — рычит он.

Я дрожу, сглатывая, когда мои глаза возвращаются к его сияющим золотистым глазам.

— Если бы я хотел кого-то убить, я бы подошел и ударил его ножом в сердце. В мире нет ни одной чертовой причины, по которой я хотел бы, чтобы Кассандра...

— Не смей произносить ее имя! — кричу я на него.

Но Ноэль не дрогнул.

— Ты хочешь знать, кто это сделал?

— Я уже знаю, — шиплю я.

— Нет, — рычит он. — Ты хочешь знать, кто будет для тебя козлом отпущения. И мне жаль разочаровывать тебя, но это не я.

Его лицо каменеет, когда он делает шаг ближе ко мне.

— Продолжай, малыш.

Я испепеляю его взглядом — из-за его лжи.

— Пошел ты.

Я поворачиваюсь и начинаю убегать.

— Я нужен тебе, Элла.

Я замираю. Медленно поворачиваю голову, сопротивляясь желанию вздрогнуть, когда его глаза пронзают мои.

— Ты можешь сидеть здесь и злиться на меня, как капризный ребенок, сколько тебе угодно. Но я тебе нужен.

— Я не могу себе представить, что, черт возьми, мне могло понадобиться...

— Твой трастовый фонд, например.

Я напряглась. Я сразу же поняла, о чем он говорит.

О моем трастовом фонде, то есть о финансовом гнезде, которое отец создал для меня перед смертью. Тот самый, которым Ноэль теперь обладает из-за статуса опекуна, но с определенными параметрами. Да, он находится под его контролем, но только до тех пор, пока мне не исполнится двадцать три года.

До тех пор он не может к нему прикасаться. Он не может его опустошить. Он не может инвестировать или использовать его. Но он может прятать его от меня, пока мне не исполнится двадцать три года, и тогда траст станет моим.

Ну, за вычетом огромного чека, который мне придется выписать для опасного человека, которому я должна неприличную сумму денег.

Я тонко улыбаюсь Ноэлю и протягиваю ему руку.

— Можно мне его получить?

Он мрачно ухмыляется.

— Нет.

— Тогда увидимся в полночь на мой двадцать третий день рождения. Прощай, Ноэль...

— Ты не получишь его, Элла, потому что в своем детском упорстве закатывать истерики и саботировать меня ты упустила один момент.

Я нахмурила брови.

— О чем ты говоришь?

Он улыбается, как будто ему это нравится.

— Твой траст, находящийся под моим попечительством, находится под контролем моей основной холдинговой компании.

Его улыбка становится убийственной.

— Той самой, которую ты уничтожила, когда отправила те электронные письма на днях.

Я начинаю улыбаться, но когда он рычит и подходит ко мне ближе, я вздрагиваю и сжимаю губы.

— Твой трастовый фонд находится в безопасности только под моим контролем. Так что позволь мне доходчиво объяснить тебе это.

Он наклоняется ближе, загорелая кожа и дымный, мужественный запах исходящий от него воспламеняют мою кожу.

— Если я потеряю Ransom Holding, ты лишишься своего трастового фонда.

Я напрягаюсь, мое лицо бледнеет.

Ноэль мрачно улыбается.

— Похоже, ты связала свою судьбу с моей, Элла.

Я сглатываю, моя голова медленно покачивается из стороны в сторону.

— Оливер Принц дружил с моим отцом. Если он заберет у тебя компанию, я просто попрошу у него траст...

— Если он заберет компанию, все будет ликвидировано, и совет директоров Принца будет решать, как распорядиться этим.

Его глаза сужаются, когда он когда он смотрит на меня и криво ухмыляется.

— Но, да, конечно, возможно, ты сможешь обратиться к тому щедрому чувству милосердия, которым так славятся советы директоров миллиардных корпораций.

Мой пульс гудит и звенит в ушах. Я судорожно сглатываю.

— Он не... Я имею в виду...

— Судя по твоему заиканию, я полагаю, ты пытаешься рассказать мне о своей собственной неудаче в саботаже, о том, что Принц не получил все мои акции, верно?

Я злобно смотрю на него.

— Ты права, он не получил, благодаря твоему отсутствию планирования. Но, тем не менее, он использовал свою возможность войти в совет директоров с теми акциями, которые ему достались, чтобы оказать давление на нескольких других членов совета директоров и заставить их продать свои акции.

У меня кровь стынет в жилах, когда то, что он говорит, начинает обретать смысл.

Возможно, я не передала Оливеру Принцу все акции Ноэля. Но он все равно получил большую часть. Только вот я не могу радоваться этому, когда мой собственный трастовый фонд находится в компании Ноэля.

— Ну что ж, значит, так тому и быть, — пожимаю я плечами, надеясь скрыть ужас и отчаяние, терзающие мое сердце.

Я думаю о человеке, которому я так многим обязана — больше, чем я заработала бы за сто лет работы барменом.

Мне действительно нужен этот траст. Я просто не хочу, чтобы Ноэль получил удовольствие от осознания того, как сильно я облажалась.

— У меня есть все, что мне нужно...

— Знаешь, твое упорство и позиция «к черту весь мир» заведут тебя очень далеко.

— Мое упорство заведет меня так далеко, как я захочу, спасибо.

Я смотрю на него, сузив глаза.

— А теперь не лезь в мою жизнь.

Я поворачиваюсь на каблуках и начинаю идти по тротуару.

— Похоже, ты ошибочно полагаешь, что у тебя есть хоть какой-то выбор во всем этом.

Я напрягаюсь и сглатываю, оглядываясь на него. Ноэль улыбается.

— Позволь мне поправить: у тебя его нет. Ты пойдешь со мной, сейчас же.

По моей спине пробегает холодок.

— Я не буду этого делать.

— Тогда через двадцать четыре часа будет выдан ордер на твой арест.

Я поворачиваюсь к нему лицом, мои глаза расширяются, а челюсть отвисает.

— Что, прости?

— Уголовное преступление — это не повод для смеха, Элла, — огрызнулся он. — Добавь сюда кражу личных данных, мошенничество с использованием средств связи... и все остальное, что я могу придумать.

Я судорожно сглатываю, страх завязывается в животе.

— Ты... ты не можешь...

— Конечно, я могу это доказать, — рычит он.

Его губы растягиваются в мрачной, холодной улыбке.

— Ах, но я думаю, что мне больше всего нравится обвинение в нападении с целью убийства.

Я бледнею.

— Мне было четырнадцать, Ноэль!

— И мне на это наплевать.

— Да? Ну, срок давности для предъявления обвинения...

— Ты действительно думаешь, что подобные законы применимы к таким мужчинам, как я?

Я вижу смертельную серьезность на его лице, и мир вокруг меня замирает. Тяжесть всего этого внезапно ложится мне на плечи, выбивая воздух из легких, а ноги дрожат.

Ноэль усмехается, его глаза пылают золотым жаром, когда он подходит ближе ко мне.

— Двадцать четыре часа, Элла.

Он протягивает мне тяжелую матово-черную карточку с черными глянцевыми буквами — его имя и адрес в Кенсингтоне.

— У тебя есть время до 6 часов завтрашнего дня. После этого я буду выдвигать обвинения.

Он поворачивается, не сказав больше ни слова, оставляя меня холодной и ошеломленной, смотрящей в дуло моей собственной судьбы.

— Что тебе это даст? — кричу я ему в спину.

Ноэль напрягается, его широкие плечи сгибаются, когда он слегка оборачивается, а затем поворачивается ко мне. Его темные брови выгибаются дугой.

— Я имею в виду, какой в этом смысл? Зачем? Почему ты... что ты от этого получишь?

Мужчина медленно подходит ко мне, от него веет уверенностью и силой. Он улыбается тонкой и, может быть, немного жестокой улыбкой, наклоняясь ко мне. Его запах окутывает меня, и у меня перехватывает дыхание, когда я чувствую его прикосновение к своей шее.

— Тебя, — произносит он, так близко к моему уху, что это посылает покалывание в те места, которые заставляют меня содрогаться.

— Я получу тебя, Элла.