— Добрый вечер, мисс Ганьон.

Мне всегда нравилось, как звучит девичья фамилия моей матери. Она также хорошо подходит для анонимной регистрации в отеле.

Я улыбаюсь швейцару, который открывает мне парадный вход в отель Dorchester.

— Спасибо.

— Конечно, мисс.

Надев солнцезащитные очки и обмотав голову шарфом в стиле Одри Хепберн, я иду к частному лифту, который поднимет меня в мой номер. Пока мой желудок не заурчал, напоминая мне, что я почти не ела с тех пор, как... ну, я даже не знаю.

Последние несколько недель прошли как в тумане, особенно после смерти Амира.

Мой муж, который на самом деле никогда не был моим мужем.

Потому что на самом деле мы никогда не были женаты.

Я имею в виду, что было достаточно юридических документов, чтобы признать, что мы были в браке, для всех замыслов и намерений. Но на самом деле мы никогда не занимались браком. Не потому, что его отцу и моему было все равно — им было не все равно. И они оба хотели этого.

Но официальное соединение нас в священный брак было просто еще одной вещью после пятидесяти или около того контрактов, договора о неразглашении и различных других юридических документов, которые мы с Амиром подписали в течение той первой туманной, разбитой сердцем недели после моего отъезда из Аскота. И к тому времени, когда мы добрались до этой части — собственно, вступления в законный брак — Нэссер и мой отец ушли заниматься другими делами, оставив нас одних.

Чего мы так и не сделали.

Я все еще была опустошена после того, как мне показали правду об Адриане. Но даже со всей моей душевной болью и ненавистью к мальчику, который выпотрошил меня, я смогла хотя бы сказать Амиру, что уже состою в законном браке.

Амир, конечно, тоже не хотел проходить через это. По очевидным причинам и потому, что его тоже принуждал к этому отец. Поэтому, когда этот день настал, он заплатил мировому судье, чтобы тот подделал документы и не сказал ни слова.

Амир, возможно, и умер три недели назад.

Но мой муж жив и здоров.

Потому что независимо от того, испытываю я ненависть или нет, страдаю или нет, едкий дым нашего прошлого все еще щиплет мне глаза или нет, мужчина, за которого я тайно вышла замуж в восемнадцать лет, все еще мой муж. Просто последние четыре года я провела вдали от него. И не было ни одного дня, когда я думала о том, хочу ли я его никогда не встречать или хочу, чтобы он нашел меня.

Это был ад.

Но я полагаю, что могло быть и хуже. Мужчина, с которым мне пришлось играть роль жены, мог быть кем-то ужасным.

Или кем-то, кто был заинтересован в физической близости со мной.

Мы с Амиром не были особенно близки. Но в каком-то странном смысле мы были друзьями. Никто из нас не старался стать лучшими друзьями или что-то в этом роде. Но когда ты живешь с кем-то четыре года, ты не можешь не стать другом. Честно говоря, это было почти как пример идеальных соседей по комнате.

Он по большей части держался сам по себе, и я тоже. Я была прикрытием, когда он тайно приглашал Магду. Или бывали случаи, когда мы с Амиром случайно оказывались на том же эксклюзивном курорте, что и Магдалена — разумеется, под чужим именем. Я просто оставалась в ее номере, а она и Амир жили в нашем.

Они оба всегда давали понять, что будут рады помочь мне тем же самым — если я захочу привести домой мужчину или полететь на Бали, чтобы закрутить роман, Амир будет моим помощником.

Но я никогда не желала этого.

Я отдала свое сердце и тело одному мужчине. И даже после того, как он все испортил и разорвал в клочья то, что у нас было, я больше никого не хотела.

Боже, я чертова идиотка.

— Мисс Ганьон?

Я моргаю, быстро выныривая из собственных мыслей, чтобы неловко улыбнуться портье.

— Простите. Я хотела спросить, обслуживаете ли вы номера.

— Конечно, мисс Ганьон. Наши фирменные люксы имеют круглосуточный доступ к удобствам. Мне прислать меню?

— Знаете что? Я просто возьму два блюда из того, что шеф-повар порекомендует сегодня вечером. И макароны с сыром, если можно.

— Очень хорошо, мисс Ганьон, — радушно улыбается женщина.

— О, и бутылку вашего лучшего французского Шардоне.

— Конечно. Я сейчас же распоряжусь, чтобы вам все прислали.

— Вино сначала, пожалуйста. И два бокала.

Когда позолоченный VIP-лифт поднимается на верхний этаж отеля, я выхожу и с помощью карточки-ключа открываю дверь огромного роскошного номера, в котором мы остановились.

Я имею в виду, что технически я сейчас обладаю состоянием более миллиарда долларов, и на мою жизнь покушались. Думаю, мне можно раскошелиться на роскошные номера и хорошее вино.

К тому же, безопасность и, что более важно, конфиденциальность, которые приходят с проживанием в номере, обычно занимаемом главами государств, совершенно необходимы, когда над моей головой нависла угроза.

Внутри я снимаю каблуки и поворачиваюсь, чтобы пройти по деревянному полу к окнам и полюбоваться потрясающим видом на Лондон.

Я так и не дохожу до них. Вместо этого я громко задыхаюсь, когда моя босая нога опускается на розовую шпильку высотой в полдюйма.

— Чертова Барби... — Я поморщилась, сдерживая боль, когда посмотрела вниз на коллекцию вещей куклы, которую я совершенно не заметила за диваном.

— Эй?

— Это всего лишь я! — шепотом кричу я через огромную гостиную в направлении спален.

Я слышу, как дверь в коридоре открывается и тихонько закрывается. Через минуту в комнату заходит знакомое лицо и единственный друг, который был у меня четыре года.

— Прости, Адель, я не хотела тебя напугать.

Адель улыбается, небрежно отмахиваясь от моего беспокойства, хотя она выглядит так, будто я только что напугала ее до смерти. Что вполне справедливо. Сегодня я не рассказала Адриану о том, что не только у меня над головой висит угроза.

— Далия уже спит? Я только что заказала нам еду в номер и взяла ей макароны с сыром на случай, если она еще не спит.

Облегчение заливает ее лицо, когда она проводит рукой по животу.

— О Боже, merci. Я не понимала, что умираю от голода, пока ты это не сказала.

Элегантно цветочный французский акцент Адель плывет по комнате.

— Она только что спустилась.

— Как ты думаешь, я могла бы...?

Она усмехается.

— Давай, давай. Она крепко спит.

Широко улыбаясь, я сжимаю плечо Адель, проходя мимо нее и спускаясь в холл. Я тихо открываю закрытую дверь спальни, чувствуя, как холодная жестокость этой ночи исчезает, когда я смотрю на свою трехлетнюю крестницу, уютно устроившуюся в одеяле.

Мягкий поворотный ночник в углу мягко отбрасывает на стены туманные розовые и голубые зайчики, давая мне достаточно света, чтобы не наступить на другие модные аксессуары Барби, когда я на цыпочках подхожу к кровати. Я наклоняюсь, откидываю в сторону ее прекрасные темные волосы, чтобы нежно поцеловать ее в лоб.

— Спокойной ночи, маленькая любовь.

Я на цыпочках выхожу, тихо закрываю дверь и возвращаюсь к Адель, как раз когда раздается стук в дверь номера.

Адель побелела. Я тоже, на короткое время, пока не вспомнила о своем разговоре внизу.

— Все в порядке, это просто обслуживание номеров.

Адель выдыхает с шумом.

— Я принесла нам вино.

Конечно, когда я смотрю в глазок, это посыльный отеля, держащий поднос с бутылкой Шардоне со льдом и двумя бокалами. Мужчина улыбается, когда я открываю дверь.

— Добрый вечер, мисс Ганьон. Куда мне...

— Я сама. Спасибо.

Взяв поднос, я закрываю дверь и несу его к дивану, где Адель закатывает глаза.

— Ты одна из самых богатых женщин в мире, и все еще не позволяешь кому-то другому открывать для тебя вино.

— Да, потому что у меня две руки, которые работают, и я не беспомощная идиотка.

Она смеется, качая головой, пока я вставляю штопор и ловко открываю вино сама.

Адель забавляет моя неспособность быть — или, скорее, моя незаинтересованность в том, чтобы быть одной из тех богатых людей, которые сами ничего не могут сделать. На самом деле это раздражало Амира, который вырос с мышлением, что если у тебя есть деньги, это значит, что ты буквально ничего не должен делать для себя в жизни.

Я имею в виду, что я тоже выросла в богатстве. Просто мне никогда не было комфортно наблюдать, как кто-то за зарплату выполняет простые задачи, которые я более чем способна сделать сама. В моих глазах это не роскошь и не власть. Это лишь проявление лени.

— Ну, если ты не хочешь наслаждаться этой вкуснятиной...

— О, просто налей вина, сучка.

Я хмыкаю, наливая в оба бокала, прежде чем передать один Адель.

— À ta santé. — За твое здоровье.

— За тебя.

Мы звеним бокалами, и я делаю глубокий глоток великолепного, маслянистого вина. Мы пьем в тишине минуту или две, хотя я могу сказать, что вопрос прожег дыру в ее лбу.

Не потому, что мне нравится заставлять ее волноваться. А потому, что я вернулась без ответа, на который мы оба надеялись, прежде чем я отправилась стучаться в дверь Адриана и умолять его о помощи.

Наконец, когда мой бокал почти опустел, я выдохнула, посмотрела вниз и медленно покачала головой.

— Это было...

Ужасно. Замечательно. Изнуряюще. Возбуждающе.

— Это было неправильно. Сделать ему сюрприз было плохой идеей. Я дам ему день или два, а потом посмотрю, смогу ли я организовать настоящую встречу...

— Селеста, — тихо говорит Адель.

Ее рука скользит по дивану и нежно сжимает мою. Когда я поднимаю взгляд, ее глаза полны сострадания.

— Как ты? Я имею в виду, после встречи с ним...

— Я в порядке.

Ложь. Ложь, которую я плохо прикрываю еще одним большим глотком вина.

Я медленно выдыхаю.

— И есть другие варианты, которые могут быть лучше, в любом случае.

Она молча кивает, глядя на меня.

— Ты знаешь, что ты не должна нам ничего из того, что ты сделала после...

— Я должна.

Я поворачиваюсь к ней, мое лицо переполнено эмоциями.

— Нет, Селеста...

— Да, я должна.

Потому что женщина моего возраста, сидящая рядом со мной, спасла мне жизнь три с половиной года назад. В буквальном смысле. И когда она слышит эту густоту и эмоции в моем тоне, я могу сказать по тому, как мерцают ее глаза, что она знает, о чем я говорю.

— Ты бы сделала то же самое для меня, — тихо говорит она, пока шрам на моем запястье покалывает.

— Конечно, сделала бы. Но так случилось, что именно ты сделала это для меня. И даже несмотря на это, дело не в том, что я тебе что-то должна. Ты мой лучший друг, и я люблю тебя, если ты забыла.

Она усмехается.

— А я еще люблю Далию, как будто она моя родная дочь.

— Да, я знаю, — бормочет она, ее голос задыхается от тех же эмоций, которые застревают в моем горле.

Я бросаю взгляд по коридору в сторону спальни, где она спит: Далия, девочка, которая играла такую же важную вымышленную роль в очень публичной жизни, как и я последние четыре года.

Я играла роль заботливой жены.

Она играла мою дочь.

Ты родила от него гребаного ребенка.

Мои губы сжались, когда яд, содержащийся в словах Адриана, кислотой прожег мой желудок.

Когда все только произошло — когда я ушла из дома и была втянута в эту ложь, играя жену Амира, — Нэссер хотел, чтобы мы с его сыном скрепили наш союз детьми. Это развеяло бы все сомнения в законности нашего брака.

Вот только я не могу.

Иметь детей, то есть — я даже не знала об этом до того, как частный семейный врач Эль-Сайед осмотрел меня, чтобы подготовить к плану Нэссера относительно внуков. Очевидно, у меня неправильная форма матки, из-за которой вероятность зачатия настолько астрономически мала, что может быть даже равна нулю процентов.

Через две недели меня познакомили с Адель.

В то время она была похожа на сильную, властную, свободную женщину, которая сидит сейчас рядом со мной. Когда мы впервые встретились, Адель была экономкой Нэссера в его роскошном особняке в Париже.

Его экономкой.

Его жертва.

Его пленницей.

Она провела год, фактически запертая в этом доме, даже когда он жил в другом месте. А когда он был в Париже, он превращал ее жизнь в ад.

Нэссер Эль-Сайед был садистским куском дерьма. Но Адель сильнее, чего, я думаю, не осознает даже она сама. Она выдержала год, в течение которого Нэссер избивал ее, пытал и подвергал сексуальному насилию.

Потом она поняла, что беременна от него.

Нэссер собирался заставить ее прервать беременность и, возможно, убить ее. Пока он не увидел возможность. И вдруг проклятие Адель и мое проклятие стало благословением для нас обоих, и ее назвали Далия.

Девочка, рожденная в результате ужасных событий и травм, стала светом нашей жизни. Публично она была моей дочерью. С зелеными глазами ее матери, которые были так похожи на мои, и темными волосами отца, которые подходили к волосам Амира, это было просто.

Но единственное требование, которое мне удалось поставить за последние четыре года, — это то, что Адель будет моей няней на полный рабочий день. Куда бы ни пошла Далия, она была рядом. К счастью, она никогда не была рядом с Нэссером.

Это было самое малое, что я могла сделать, особенно после того, как она спасла меня в момент окончательной темноты.

Итак, в течение последних четырех лет это была моя семья: Адель, Далия и я.

Мы вместе выживали.

Когда все случилось с Нэссером, а затем с Амиром, я схватила двух единственных дорогих мне людей — их, и мы убежали. Теперь мы здесь, с планом А в дымящихся обломках у моих ног.

— О других возможных вариантах, — осторожно говорит Адель, ее бровь сморщилась от беспокойства. — Могу ли я спросить?

— Возможно, ты не захочешь.

Она сглатывает, ее губы кривятся.

— Ты и твоя сестра...?

— Нет. Нет.

Грустная, горькая улыбка приподнимает одну сторону моего рта.

Сложные отношения — это не совсем то, что касается нас с Матильдой. Как и мы никогда не были близки, хотя это один из самых точных способов описать отношения между моей сестрой и мной. И это было еще до того, как я провела четыре года в плену, без единого контакта.

Да, порой сердце разрывается от мысли, что я никогда не видела двух своих племянниц — Наоми, ровесницу Далии, и восьмимесячную Кору — особенно сейчас, когда моя сестра развелась, после того как ее муж-ублюдок сбежал с другой женщиной.

Казалось после того как наш отец вычеркнул ее из своей жизни и из своего завещания после развода, мы должны были сблизиться.

Но семья — сложная штука. И в каком-то смысле, возможно, это хорошо, что сейчас мы с Матильдой достаточно сильно отдалились друг от друга.

Это значит, что она, Наоми и Кора в безопасности — или, по крайней мере, в большей безопасности — от угрозы, нависшей надо мной. И конечно, хотя мы не разговаривали уже более четырех лет, это не помешало мне нанять частную охрану, чтобы скрытно наблюдать за ней и ее девочками, пока они блаженно живут своей жизнью.

Стук в дверь снова застает нас обоих врасплох, прежде чем я успеваю перевести дыхание.

— Просто ужин, — ободряюще улыбаюсь я Адель, встаю и иду к двери.

На этот раз я позволяю женщине с тележкой, нагруженной накрытой посудой, принести все на стол у окна. Когда она уходит, мы с Адель садимся с вином и приступаем к тому, чем нас удивил шеф-повар — жареному бранзино с луком-пореем и сливочным пюре из цветной капусты.

На мгновение я могу притвориться, что вихря, ревущего снаружи, нет. Я могу притвориться, что звенящих колокольчиков тревоги и красных лампочек, вспыхивающих в моей голове, нет. На мгновение я могу вздохнуть.

У меня есть Адель и Далия. И мы в безопасности.

Пока что.

Но вот момент проходит, ветер снова начинает завывать, и холодная дрожь ужаса снова пробирается по моему позвоночнику. И меня вдруг почти переполняет горечь от мысли, почему я вообще думала, что Адриан поможет мне.

Потому что он не поможет.

Адриан Кросс, с которым я столкнулась сегодня вечером, — это не тот парень, в которого я влюбилась. И даже не тот, кто разорвал мое сердце в клочья. Тот, от кого я бежала, чтобы спастись.

Адриан Кросс, которого я встретила сегодня, — это дьявол в костюме от Сэвил Роу. Полный ненависти. Полный злобы.

И совершенно очевидно, что ему наплевать на то, что я нуждаюсь в помощи.

Мне придется обратиться в другое место, чтобы защитить себя и двух людей, которых я люблю.

И что-то подсказывает мне, что Адриану это понравится меньше всего.