— Ну что ж, тогда помолчим.
Я моргаю, понимая, что уже большую часть десяти минут смотрю на стейк, который Томас был достаточно добр, чтобы заказать для меня, как только я позвонил и сказал ему, что опаздываю.
Опоздал, потому что я был в подвале своего городского дома, выбивая все дерьмо из тренировочного мешка. Я наносил удары снова и снова, выплескивая свою боль и ненависть.
Потому что увидеть Селесту снова — это все равно, что посетить всех трех гребаных призраков из Рождественской песни одновременно. Это видеть то, что могло бы быть, и то, что у меня отняли. Это воспоминания о том, что я имел и что потерял. Это демоны прошлого, дразнящие меня, висящие передо мной.
Часть меня думает о том, как чертовски легко было бы протянуть руку и забрать ее обратно. Стереть прошедшие четыре года, отбросить их в сторону.
Снова обнять ее. Снова сделать ее своей.
Но легче сказать, чем сделать.
Какая-то первобытная часть меня кричит при мысли о том, что она в беде. Какая-то часть меня, которую я не сумел выжечь или вырезать из себя, где мысль о том, что кто-то пытается причинить ей боль, побуждает желание уничтожить их голыми руками.
Только вот мудрость, которой я обладаю сейчас и которой не было тогда, напоминает мне об одной жестокой истине: я не знаю, могу ли я доверять хоть одному слову, вылетевшему из красивого рта Селесты.
Вообще-то, к черту. Дело не в том, что я не знаю. Дело в том, что я знаю, что не мог и не должен доверять ни одному слову из ее гребаного рта.
Я хочу верить. Я хочу верить ей, хочу отбросить все дерьмо между нами в сторону, чтобы снова стать ее рыцарем в сияющих или хотя бы немного потускневших доспехах.
Но опять же... легче сказать, чем сделать.
Мой взгляд падает на виски со льдом, стоящее рядом с моей тарелкой в ресторане Chesterford's. Я отодвигаю в сторону воспоминания о ее прикосновениях и ее запахе, который я вдыхал даже сегодня под дождем, разрушая свое сердце и затягивая его в узел.
Я должен отбросить это.
Вместо этого я вспоминаю то, что она рассказала мне — о Нэссере, об Амире. Мои брови нахмурились. С моими значительными ресурсами в наши дни, я уже много лет держу их обоих на прицеле. Черт, да я и за Жаном следил годами.
Я мог бы солгать и сказать, что это было по деловым причинам. Но очевидно, что это чушь.
Моя челюсть сжимается.
За эти годы я видел снимки, опубликованные в Интернете и в нескольких избранных деловых и светских изданиях. Селеста и Амир, улыбающиеся и счастливые до невозможности.
С их чертовым ребенком.
Они втроем в потрясающем пентхаусе в Дубае. В просторном бунгало на отдыхе в черт знает каком месте. На яхтах. На элегантных званых ужинах с самыми элитными людьми мира, поднимающими тосты с лучшим шампанским.
Ненависть бурлит в моем теле.
Я не знаю, в какую гребаную игру она играет, но она прожила жизнь с этим ублюдком Амиром. И мой радар ничего не засек о смерти ни его, ни его отца.
Так что же, черт возьми, происходит, и какого хрена она вдруг здесь?
— Кросс?
Я хмурюсь и трясу головой, чтобы прогнать мысли, прежде чем поднять взгляд и посмотреть на него через стол. Томас с любопытством смотрит на меня, полуулыбаясь. Он делает глоток своего скотча, поправляет очки, когда глотает, и откидывает назад свои светлые волосы.
Когда я впервые встретил его, я решил, что Томас немного зануда. Не в плохом смысле, просто... он такой. Но когда присматриваешься и узнаешь его получше, понимаешь, что это очень тщательно продуманная внешность. Она смягчает его. Заставляет его казаться легкой мишенью для потенциальных соперников.
Это ошибка, которая может оказаться смертельной для любого, кто попытается перечить ему. И на эту ошибку он делает ставку, надевая очки вместо контактных линз и демонстрируя чистый, застегнутый на все пуговицы вид, который так и кричит “скромный и занудный”.
Но что под этим скрывается? Томас — зверь. Он — расчетливая машина, постоянно играющая в шахматы с девятью измерениями во всех аспектах своей жизни и деловых предприятий. Хотя он принадлежит к денежному и элитному статусу, то, что он сын герцога — настоящего герцога — никогда не смягчало его.
Напротив, это заставило его стать жестче, чтобы быть уверенным, что мягкость никогда не доведет его до падения.
Я также знаю из личного опыта, что под твидом и накрахмаленной рубашкой скрывается тело бойца, отточенное до совершенства. Обучение у Колина Рэнсома сделало его занудой, который, вероятно, мог бы взять титул в любом боксерском бою, если бы захотел.
— Не хочешь сегодня стейк?
Я пожимаю плечами, качая головой.
— Странный день.
— Хиггинс наплел тебе про условия, которые мы согласовывали?
Я качаю головой, потягивая свой напиток.
— Нет.
— Все еще с похмелья от...
— Томас...
— О, черт, я знаю. Ноэль ночевал в твоей гостевой комнате...
— Хватит, — внезапно огрызаюсь я, как будто все это обрушивается на меня сразу.
Селеста, ее запах, эти глаза, ее руки, хватающие мою рубашку, годы, прошедшие с тех пор, как она разбила меня, способы, которыми я пытался выжечь ее из своего гребаного сердца, то, как я ненавижу ее, когда смотрю на нее, и еще больше ненавижу себя за то, что на самом деле не имею в виду этого.
Я отворачиваюсь, мое тело гудит от жгучей энергии. Я закрываю глаза и втягиваю воздух, прежде чем вернуть взгляд к Томасу.
— Я недавно столкнулся с Селестой.
Он смотрит на меня, его бровь изогнута.
— Ну... черт.
Возможно, было бы правильнее в соответствии с моей обычной холодной, закрытой от эмоций личностью не упоминать эту часть моего прошлого ни Томасу, ни кому-либо из группы Короли и злодеи. Но я это все же сделал это.
В этом вся наша странность. Не то чтобы мы все были лучшими приятелями — Ноэль и Оливер являются идеальным примером дружбы. Но все равно, когда мы встречаемся, мы разрушаем наши стены. Мы обнажаем наших призраков и демонов. Или, по крайней мере, некоторых из них.
А Селеста — мой личный демон, о котором они все знают.
Помимо всего прочего, Томас все равно должен знать. Его невеста Кассандра — хорошая подруга Матильды, сестры Селесты.
— Где?
— На этой чертовой улице в квартале от моего дома, после занятий.
Он нахмурился.
— Она просто... случайно проходила мимо?
— Она врезалась прямо в меня и сказала, что у нее проблемы, и что ей нужна моя помощь.
Томас медленно кивает, сложив руки на груди.
— И ты...
— Сказал ей, чтобы она отвалила.
Он хмурится.
— Ты хочешь поговорить об этом?
— Ни в малейшей степени.
— Выпить?
— Вообще-то, Томас? — Я киваю официанту, чтобы он принес наш счет. Затем я поворачиваюсь, чтобы тонко улыбнуться своему другу.
— Думаю, мне лучше побороться.
Он усмехается, когда официант приносит наш счет, чтобы я его подписал.
— Ты же знаешь, что сегодня ты первый против Кристоффа, да?
— Хорошо.
Он усмехается, вставая.
— Должен ли я предупредить нашего русского товарища, что сегодня будет жарко?
Я выпиваю остатки своего виски и мрачно улыбаюсь.
— Скажи ему, чтобы захватил подмогу.
Мое зрение взрывается в потоке звезд, когда кулак Кристоффа приземляется на мой подбородок, почти сбивая меня с ног. Но я вскакиваю, замахиваясь в ответ, полуослепленный. Его ворчание говорит мне, что я попал в цель, и я рычу, переходя в атаку.
Если отбросить мое прежнее высокомерие, то сражаться с Кристоффом Зима — все равно что сражаться с Иваном Драго — советским ублюдком из Рокки 4. Если бы он действительно вызвал на бой подмогу, я был бы в полной жопе. По правде говоря, в хороший день у меня не было бы и тридцати процентов шансов против него.
К счастью для меня, сегодня был день, противоположный хорошему. И это злит меня. А злость делает меня жестоким.
Я нападаю на него, как будто мне нечего терять. Честно говоря, сейчас, когда Селеста заражает мои чертовы мысли и снова и снова разрывает меня на части, мне кажется, что так и есть.
Наши друзья вокруг нас подбадривают, поддерживая нас, пока мы танцуем на ринге с голой грудью, ища преимущество. На нас перчатки — то есть, какой бы жестокой ни была эта драка, она все равно дружеская, и это не Бойцовский клуб. Никто из нас не может войти в понедельник в офисное здание или в лекционный зал бизнес-школы с ужасными повреждениями лица.
Но мы все равно замахиваемся, чтобы причинить боль.
Кристофф атакует, но я уклоняюсь вправо, уворачиваюсь от его ядерного хука, а затем вступаю в бой. Я огрызаюсь, наношу два удара в его живот, затем имитирую хук в лицо, чтобы он поднял руки, и снова бью его по ребрам.
Да, это его разозлит.
Он идет на меня как танк. Я направляю все, что горит во мне, как огонь на нефтяном месторождении — гнев, ненависть, вихрь растерянности от встречи с Селестой.
Все это складывается воедино и взрывается, как бомба, и я с ревом на губах бросаюсь на него, нанося удар. Он ворчит, отряхиваясь, его губы кривятся.
— Какая муха тебя укусила, Кросс?
Мое дыхание учащается, пока мы кружим вокруг, как два голодных волка.
— Так, ты действительно трахался прошлой ночью? Или... — Его улыбка истончается. —...это просто синие яйца?
Он дразнит меня. Мы все дразним друг друга на ринге. Но сегодня это все равно, что подливать бензин в огонь.
Я уклоняюсь от его полусерьезного удара, моя челюсть скрежещет, когда он подмигивает мне. Кристофф думает, что мы играем в игру. Проблема в том, что в нее играет только он.
А я хочу убивать.
Я хочу выжечь Селесту из своего мозга с помощью насилия и ярости.
— В чем дело, Кросс? Какая-то девчонка тебя взбудоражила?
— Крис...
Я слышу предупреждение в голосе Томаса со стороны. Но уже слишком поздно.
Один патрон уже в магазине. И курок только что взведен.
— Оу, бедный малыш Адриан. Неужели ты наконец-то собрался прервать засуху из-за Селесты...
Спусковой крючок. Блять. Нажат.
Кристофф — смертоносная, обученная Братвой боевая машина.
Но сегодня я — Смерть, Голод, Война и Завоевание вместе взятые. Сегодня мне нечего терять.
Я смутно осознаю растерянность на его лице, когда вгрызаюсь в него. Мои удары обрушиваются снова и снова, дикая, красная жажда крови застилает мое зрение, пока я не слепну от нее. До тех пор, пока все, что я знаю, это звук и ощущение моих кулаков, бьющих по его лицу.
Ощущение того, что мы падаем на землю.
Рев остальных и руки, пытающиеся оторвать меня от моего друга, которого я каким-то образом превратил в воплощение всех моих демонов и объект всего моего гнева. Я продолжаю бить, бить и бить, пока стальная рука не обхватывает мою шею и не оттаскивает меня.
Реальность — это холодная кирпичная стена переулка за Red Dragon, врезавшаяся мне в спину. Точнее, Ноэль врезается в нее.
Мой друг рычит, когда снова толкает меня, без рубашки, в нее, его глаза холодно сужаются.
— Какого черта, Кросс?!
Я моргаю, и медленно красные блики и безумная жажда насилия в любом виде и любой ценой отступают.
Твою мать.
— Выпей. Сейчас же.
Мои глаза снова моргают, когда Ноэль пихает мне в руку бутылку пива.
— Я сказал, выпей, блять.
Онемев, я подношу бутылку к губам и делаю глоток, пока он делает то же самое с бутылкой в своей руке, холодно глядя на меня и не без доли беспокойства и настороженности.
Я делаю еще один медленный глоток пива. Моя челюсть сжалась, когда мой взгляд метнулся влево, к двери, ведущей обратно внутрь.
— Крис...
— Будет жить, — рявкает Ноэль. — Он большой мальчик, с ним все будет в порядке. Но какого хрена это было, Адриан?
— Ничего.
— Чушь.
— Оставь это, — рычу я, когда моя рука так сильно сжимает бутылку, что я удивляюсь, как она не разбилась.
— Это дружеский поединок, Кросс. А не сраный бой до смерти в клетке. Это твои чертовы друзья!
— Ноэль...
— О чем ты, блять, думал...
— Селеста вернулась.
Ноэль моргает, внезапно становясь тихим и неподвижным. Его брови глубоко изгибаются, когда его глаза встречаются с моими.
— Ты, блять, издеваешься надо мной.
Я качаю головой.
— Почему?
— Не будем об этом.
Он настороженно смотрит на меня, пока пьет.
— Я думаю, мы определенно поговорим об этом.
Я отворачиваюсь.
— Черт, — бормочу я себе под нос, отхлебывая половину оставшегося пива, и прохладный влажный воздух оседает на моем голом торсе. — Все будет хорошо. Я просто не ожидал, что так получится.
— Ну, ни хрена себе. — Его взгляд становится любопытным. — А если серьезно, то чего, блять, она хотела?
Я медленно выдыхаю, пытаясь успокоить себя.
Не получается. Но это сосредотачивает меня, и медленно, я чувствую, как ярость застывает, как обычно застывает холодная, смертоносная, стальная кромка лезвия.
— Она хотела накормить меня с ложечки всякой ерундой, вообще-то.
Ноэль вскидывает бровь, поднимая бокал и осушая его.
— Какого черта?
Я качаю головой.
— Понятия не имею.
Но я точно собираюсь это выяснить.