Мои собственные ноги привели меня сюда — мои собственные решения, мой собственный выбор, мои собственные побуждения. И все же, теперь, когда я действительно стою перед ним, мне вдруг стало непонятно, как так получилось, что я нахожусь здесь.

Насколько это реально.

Потому что внезапно и неожиданно, спустя столько лет, я стою перед ним.

Человеком, который украл мое сердце и разбил его. Человеком, который воспламенил его и потом смеялся над пеплом.

Человеком, который сейчас смотрит на меня со злобным укором, яростно прожигая меня взглядом.

И все же Адриан Кросс — независимо от того, есть между нами ненависть или нет, а также от нашей истории — единственный человек на Земле, который, как я знаю, может уберечь меня.

Потому что стены смыкаются, и у меня мало времени.

Его пронзительные, штормовые голубые глаза впиваются в меня, поглощая меня с той же силой, которую я знала тогда. Теперь они старше. Жестче. Холоднее. И буря в них злее, чем когда-либо, когда я была его, а он — мой.

Кажется недостаточным сказать что-то вроде: за четыре года многое изменилось. Это недостаточно серьезное заявление. Оно не придает этому моменту достаточной серьезности. К тому же, это может быть правдой лишь наполовину. Потому что, стоя здесь и глядя в глаза Адриана Кросса впервые с того дня, когда наша сказка рухнула вокруг нас, кажется, что ничего не изменилось.

Но все определенно изменилось. И даже если я не видела его в течение всех прошедших лет, я точно знаю, кем стал Адриан Кросс.

Думаю, я всегда знала, что быть такой версией себя — это у него в крови. Раньше он был мальчиком с жирными пятнами на джинсах. Теперь он в чистом темном костюме, задумчивый, пульсирующий силой и мужественностью, он до мозга и костей кингпин.

Мужчина, о котором я думала почти каждый день.

Ненавидя.

Скучая.

Пытаюсь выбросить из своей головы.

— Ты.

Он произносит это слово с хрипотцой, его лицо осунулось и покрылось морщинами не по годам, когда он смотрит мне в глаза. Его сильные руки все еще сжимают мои плечи после нашего совместного падения, и мои пальцы инстинктивно сжимаются на его промокшей рубашке, пока дождь льет на нас.

— Адриан...

— Какого хрена ты здесь делаешь?

Эти слова ударили меня как пощечина, так сильно, что я даже вздрогнула. Не то чтобы я никогда не проигрывала в голове, как все будет, если мы с ним снова окажемся лицом к лицу. В некоторых из этих фантазий я с готовностью падаю в его объятия, жажду его губ и отчаянно хочу стереть из памяти последние четыре года.

В других я бью его изо всех сил за то, что он разрушил все, что у нас было. За то, что взял то, на что у меня ушли годы, чтобы набраться смелости, а потом раздавил своими ногами, как будто это ничто.

Или за то, что просто никогда не преследовал меня.

Какого хрена ты здесь делаешь?

Этот сценарий я никогда не обыгрывала. Потому что это был тот сценарий, который я никогда не хотела представлять.

Я знаю, что Адриан ненавидит меня, даже если я провела четыре года, живя в фантастическом мире, в котором его нет, чтобы не дать себе утонуть.

Я моргаю, глядя на него, пока дождь стекает по моему лицу. Я вдруг понимаю, что он, возможно, даже не знает — или ему чертовски все равно, — что моя ярость на него совпадает с его яростью на меня.

Если это так, то он даже не представляет, насколько это несправедливо. После того, что я сделала.

Ради него.

Но я пришла к Адриану Кроссу не для того, чтобы тыкать пальцем.

Я пришла к нему, потому что моя жизнь под угрозой.

— Мне нужна твоя помощь.

Он глубоко нахмурил брови, его глаза сузились.

— Адриан, пожалуйста. Кто-то пытается убить меня, и мне нужна твоя помощь.

Усаженная деревьями улица с элегантными таунхаусами и кирпичными стенами, покрытыми ползучим плющом, безмолвна, если не считать дождя, хлещущего по нам. На секунду, когда мы смотрим друг другу в глаза, время словно замирает, а моя фантазия о том, что все испарится и время вернется на четыре года назад, становится явью.

А потом его глаза и губы опасно сужаются. Я дрожу, когда его руки внезапно и жестко исчезают с моих плеч, а его тело отстраняется от моего.

— Ищи убежища в другом месте.

Тот вопрос: «какого хрена ты здесь делаешь?», было пощечиной. Этот — как нож в спину, яд и ненависть в его голосе вонзаются в меня.

Я моргаю, мое сердце разрывается, когда он гневно смотрит мне в глаза.

— Найди это гребаное спасение в другом месте, Селеста.

Он поворачивается, и воздух высасывается из моих легких, когда он начинает уходить. Но внезапно моя недоверчивость и боль превращаются в ярость.

Нет.

— Ты не можешь сердиться! — Восклицаю я в его удаляющуюся спину.

Я задыхаюсь, когда он поворачивается ко мне, его лицо пылает темным гневом.

— Прости?

На этот раз я не вздрагиваю. Я не отступаю назад. Я усмехаюсь, выпячивая подбородок, позволяя мгновенной радости, которую я почувствовала, увидев его снова, улетучиться, пока не останется только гнев, который я испытывала в течение четырех лет.

— Ты... — Я закрываю глаза и вдыхаю.

Нет. Сейчас не время для этого.

Мои глаза снова открываются, умоляя его.

— Адриан...

— Отвали.

— Адриан, пожалуйста!

— Тебе нужна помощь, Селеста? — Он ядовито рычит. — Иди поговори со своим гребаным мужем.

— Ты мой...

Мир расплывается, и мое сердце замирает, когда его пальцы обхватывают мое горло. Сила, с которой он ударил меня спиной о мокрую, увитую плющом стену, выбила воздух из моих легких, и мое лицо побелело, когда чистая ненависть в его глазах вонзилась в меня, как лезвие.

— Я ничто для тебя, Селеста.

Его пальцы сжимаются сильнее, а глаза впиваются в меня.

— И ты для меня ничего не значишь.

Правда всегда причиняет боль. Но только когда ты слышишь эти слова вслух, холодно и жестоко сказанные тебе в лицо, ты понимаешь, насколько это может быть похоже на смерть.

Мое сердце бьется и скручивается в груди. Я сглатываю, чувствуя, как сжимается ком, чтобы прорваться сквозь его хватку на мне.

— Амир...

— Ты ошибочно принимаешь мой гнев за то, что мне не похуй, — рычит Адриан, нависая надо мной. В его великолепных глазах мерцает холодная синева, как блеск лезвия перед тем, как оно рассечет тебя.

— Но ни на секунду не думай, что злить меня не опасно для твоего гребаного здоровья. И поверь мне, упоминание твоего гребаного мужа — это самый быстрый способ узнать, насколько смертельно опасным может быть мой гнев.

Слова причиняют такую боль, что, клянусь, он вонзил нож мне в сердце прямо здесь, на улице. Я могу поклясться, что это моя собственная кровь вытекает из меня, хотя я знаю, что это просто дождь намочил мою одежду.

Мой муж.

Он имеет в виду Амира. Он просто не знает, как ошибается.

Было бы поэтично, хотя и неправильно, сказать, что браки не заключаются из-за угроз или боли. Конечно, заключаются. Мой брак с Амиром был одним из таких.

Только это был не брак.

Это был контракт. Заключенный кровью, скрепленный моей душой и похороненный в пепле того, что я когда-то имела, чтобы спасти того самого человека, который сейчас стоит передо мной и держит руку на моем горле.

Человека, ради спасения которого я отправилась в образную тюрьму, хотя он только что разбил меня вдребезги.

На секунду я вернулась в кабинет моего отца четыре года назад. В ту ночь, когда умер Генри Кросс. В ночь, когда умерло и мое сердце.

В ту ночь, когда мой отец превратил мой мир в ад, показав мне правду. Когда он пригрозил убить человека, который смотрит на меня сейчас с такой ненавистью, если я не подпишу дьявольскую сделку. Если я не выйду замуж за человека, которого не знала.

Амир Эль-Сайед — двадцатилетний сын саудовского миллиардера. Мой отец и отец Амира, Нэссер Эль-Сайед, заключали огромное, взаимовыгодное деловое соглашение.

Но у Нэссера была проблема.

По сути, у него была та же проблема, что и у Жана: его отпрыск был влюблен в неправильного человека. Как Жан не мог смириться с тем, что его дочь была с сыном его шофера, так и Нэссер не мог смириться с тем, что его собственный сын влюбился в одну из слуг.

А Адрианом Амира была итальянка по имени Магдалена, уборщица в роскошном поместье семьи Нэссера на озере Комо. Как и мы с Адрианом, они поженились тайно. И отец Амира, как и мой, знал только о самих отношениях, но не о браке.

Проблема заключалась в том, что в мире Нэссера, в религиозно-консервативных странах Ближнего Востока, таких как Саудовская Аравия и Катар, наличие сына, признающегося в любви к простолюдинке — служанке, — было не просто плохо для бизнеса.

Это было неприемлемо.

Поэтому они придумали сделку. И сделка заключалась во мне. Я буду фиктивной женой Амира, чтобы умиротворить и успокоить других консервативно настроенных бизнесменов, с которыми работал Нэссер.

И я согласилась на это, хотя это разорвало мое сердце в клочья. Потому что мысль о том, что мой отец может сделать с человеком, которого я любила, если я откажусь, была слишком невыносима.

Поэтому я сдалась и вышла замуж за человека, которого не знала, которого никогда не полюблю и который никогда не полюбит меня, чтобы чернила могли высохнуть на деловой сделке наших отцов.

Это было четыре года назад.

Все изменилось месяц назад, когда Нэссер погиб в результате несчастного случая на своей яхте. Амир — в отличие от своего отца — почувствовал, что ему не нужно ублажать тех бизнесменов с их идеями старшего поколения.

Поэтому, когда империя Эль-Сайеда перешла под его контроль, мы с Амиром приняли обоюдное решение расторгнуть наш контракт. Он мог идти своей дорогой с деньгами и империей своего отца, свободно жить с Магдой той жизнью, которой хотел. А я, не желая ничего, кроме свободы, найду ее... где-нибудь.

Менее чем через две недели Амир и Магда тоже были мертвы.

Когда они были на отдыхе в Риме, в их лимузин врезался мусоровоз, вдавив его в стену здания.

Ужасная, чудовищная авария. Или, по крайней мере, несчастный случай, пока водителя грузовика не поймали, скрывающегося с места происшествия, не застрелили в перестрелке с итальянской полицией, и не выяснилось, что на самом деле он вовсе не работал водителем мусоровоза.

Итак, он был нанят в качестве убийцы теневой группой под названием Синдикат призраков.

Я хотела внушить себе, что этот несчастный случай, вернее, убийство, не имеет ко мне никакого отношения. Это просто теневая политика больших денег, в которой замешаны Амир и огромные богатства и империя его покойного отца. Я пыталась убедить себя, что после расторжения нашего брака я благополучно покинула этот мир.

Когда мы решили расторгнуть наш фиктивный брак, я прямо сказала Амиру, что не хочу и не нуждаюсь ни в одном пенни из его состояния. Он настаивал на том, чтобы обеспечить меня на всю жизнь, но я была непреклонна.

Как выяснилось, я получила вовсе не копейку.

Я получила все копейки.

Через два дня после убийства Амира я оказалась в конференц-зале элегантной юридической фирмы в Париже с небольшой армией адвокатов его семьи, которые объясняли мне, что такое пункт о передаче наследства.

Краткая версия? Амир уважал мои пожелания не давать мне никаких денег. Или он пытался это сделать. Но все упустили из виду, что у Нэссера было дополнение к его собственному завещанию о передаче по наследству, которое представляет собой нечто похожее на пункт о ближайших родственниках.

Жена Нэссера была давно мертва. У него не было ни братьев, ни сестер, ни других родственников, а его единственный сын недавно умер. И поскольку основная часть документов, передающих финансы Нэссера его сыну, все еще находилась в процессе оформления, когда Амир внезапно умер, для всей империи Эль-Сайеда оставался только один выход.

Я.

Адвокаты клялись и божились, что все это будет храниться в тайне. Но даже обычные деньги говорят, а такие деньги кричат.

Вскоре после этого начались нападения.

Сначала они выглядели как несчастные случаи — фургон потерял управление в пробке и врезался в столик открытого кафе, из которого я только что встала. Часть оборудования со стройки, мимо которой я проходила, рухнула на землю в пяти футах от меня.

Потом стало еще хуже. И в какой-то момент уже просто нужно перестать использовать выражение “несчастный случай”. Потому что несчастные случаи не планируются, а эти были спланированы. А это значит, что за мной кто-то охотится, из-за поместья, которым я теперь владею, хотя я не хочу иметь с ним ничего общего.

И единственный человек, которого я знаю, который может мне помочь, это мужчина напротив меня.

Которого я ненавижу.

Который, кажется, также ненавидит меня.

Из-за которого я до сих пор, после всего, не могу понять, что мне лучше — бежать от него или бежать к нему.

Я делаю медленный, дрожащий вдох.

— Вообще-то, он мертв. Амир, я имею в виду. Прошло уже несколько недель.

— Как печально, — сухо ворчит Адриан.

Я поджимаю рот.

— Слушай, не то чтобы это было твоим гребаным делом, но это было не то, что ты думаешь.

— Нет? — Он огрызается. — Тогда, пожалуйста, просвети меня, Селеста.

— Это не похоже на то, что я была влюблена в...

— О, нет, ты просто вышла за него замуж!

Его тонкий смех настолько холоден, что похож на звук раскалывающегося льда.

— И родила от него чертова ребенка.

Я зажмуриваю глаза, крепко стискиваю зубы, чтобы не выдать тех слов, которые я не могу сказать.

От этого зависит не только моя жизнь.

— Это была деловая договоренность. Мой отец и его отец были...

— О, теперь я знаю, что ты в отчаянии, если пытаешься кормить меня с ложечки такой ерундой.

Мои глаза сузились на него.

— Знаешь что? Ты гребаный ублюдок.

— Да, блять, я такой, — зверски рычит он. — И мне насрать на тебя, на твоего мертвого мужа и на твоего чертова ребенка.

— Ты не знаешь...

— Знаешь, что я знаю, Селеста? Что в один день ты была моей, а в следующий...

— Прекрати.

— А в следующий ты выходишь замуж за Амира, мать его, Эль-Сайеда, убегаешь в его гребаный дворец в Дубае или Катаре, или еще хрен знает где, и рожаешь от него чертову дочь!

Мы холодно смотрим друг на друга. Я ненавижу это чувство.

— Все меняется, — шепчу я.

— Похоже, в мгновение ока.

Я обнажаю зубы.

— Смотрите, кто, черт возьми, говорит, сам крестный отец здесь!

— Ты всегда знала, кто я такой.

— Я знала, кем был твой дядя.

— Я должен поблагодарить тебя, — шипит он, пожимая плечами. — Когда ты показала свою истинную сущность, мне стало легче уйти от прежней жизни и принять ту, которая меня ждет.

Комок застревает у меня в горле.

— Не за что.

— До свидания, Селеста.

Я дрожу, когда он отворачивается от меня.

— Они придут за мной, Адриан.

Он напрягается, медленно поворачивая свой взгляд обратно ко мне. На долгие, тягучие секунды над нами воцаряется тишина. Наконец, он заговорил.

— О чем ты, черт возьми, говоришь?

— Амир не просто умер, Адриан. Он был убит.

— Думаю, я ясно дал понять, что мне на это глубоко наплевать.

— Так вот, с тех пор вокруг меня постоянно что-то случается. У моей машины отказали тормоза, и мой водитель попал в больницу, когда ехал за мной.

Он нахмурил брови.

— Моя квартира в Париже взорвалась.

Его челюсть сжимается.

— Они говорят, что это был взрыв газа. Единственная причина, по которой меня не было дома, это то, что я случайно выбрала длинный путь домой через парк, возвращаясь из офиса моего адвоката.

Он смотрит на меня — уже не так яростно, но все еще жестоко холодно и безразлично.

— Если бы все это было правдой, Селеста, я бы об этом узнал. Все в мире узнали бы о смерти Нэссера и Амира, особенно при таких обстоятельствах. Но к черту. Что бы ты там ни говорила, хорошая попытка.

— Ты не слышал об этом, — огрызаюсь я, — потому что юридическая команда семьи и руководители компаний Эль-Сайеда скрывают это, пытаясь защитить активы...

Я нахмурила брови, глядя вниз.

— Я... ну... они теперь мои, вообще-то. Все теперь мое. Как-то так.

— Как же тебе повезло, — ледяным тоном говорит он.

Я сердито поднимаю взгляд и смотрю на него.

— Кто-то охотится за мной, Адриан. Ты серьезно так холоден?

Его глаза темнеют, а губы истончаются.

— Дело не в том, что мне все равно, Селеста, — рычит он. — Дело в том, что я не удивлен. Посмотри, за кого ты вышла замуж. Посмотри, в какой теневой бизнес с большими деньгами была вовлечена семья Эль-Сайедов. Нэссер был именно таким человеком, с которым твой отец ведет дела...

— Смотрите, кто говорит!

Он смотрит на меня сверху вниз.

— Если кто-то и преследует тебя, то только из-за денег. Бросай их и уходи. Вот, проблема решена. А теперь отвали.

Я поджала губы.

— Я не могу.

— Продолжай, блять, давить на меня, и я уверяю тебя, ты сможешь, и сделаешь это.

Его слова режут меня, и я дрожу от непринужденной жестокости в его тоне.

— Я имею в виду, что я не могу уйти от денег.

То есть, по закону не могу.

— Тогда я не могу тебе помочь.

Он поворачивается, оставляя меня смотреть на него, с открытым ртом.

— Что, черт возьми, с тобой случилось!?

— ТЫ! — рычит он, надвигаясь на меня, и у меня перехватывает дыхание. — Ты, блять, случилась со мной, Селеста, — рычит он. — Я больше не тот мальчик, которым ты меня считала тогда. И я должен быть чертовым идиотом, чтобы поверить хоть одному твоему слову.

Я моргаю, чувствуя себя так, будто мне только что дали пощечину или выпотрошили. Мой желудок завязывается узлом, когда мы стоим в двух шагах друг от друга, глядя друг на друга.

— Мои соболезнования по поводу Амира, — тихо пробормотал он.

— Ты не имеешь это в виду.

— Нет, имею.

Он холодно оглядывает меня с ног до головы.

— Прощай, Селеста.

И затем, не говоря больше ни слова, человек, которому я когда-то отдала все свое сердце только для того, чтобы он разбил его на две части, поворачивается и уходит в ночь, оставляя меня дрожащей и разбитой.

Хотела бы я стереть из памяти последние четыре года.

И, возможно, все, что было до этого.