— Знаешь, в какой-то момент я уже решила, что ты меня похищаешь.

Я улыбаюсь, глядя на нее, сидящую рядом со мной на пассажирском сиденье.

Она выглядит потрясающе.

Кого я обманываю. Эта женщина была бы сногсшибательна в бочке с грязью. Или в лохмотьях. Или одетая как зомби из какого-нибудь дурацкого постапокалиптического фильма. Черт, я бы все равно хотел выебать из нее все дерьмо — будь она зомби или нет.

Но сегодня она выглядит как принцесса.

На ней полуночно-синее платье — плечи оголены, декольте, из-за которого очень трудно вести машину, и разрез на подоле до середины бедра, который делает все возможное, чтобы убедиться, что если декольте не убьет нас обоих, то это сделают ее ноги.

Тем не менее, мне удается удержать Porsche на дороге и не врезаться в дерево.

Даже если это означает, что время от времени мне приходится резко менять курс после того, как мои глаза слишком долго задерживаются на ней.

После одного из таких рывков Селеста задыхается — одной рукой хватается за подлокотник двери рядом с ней, другая бросается к моей руке.

— Куда мы едем? — нервно спрашивает она. — Клянусь, Адриан, мне действительно кажется, что ты меня похищаешь.

— Я похитил тебя в прошлом месяце. Какого хрена мне нужно везти нас куда-то, чтобы сделать это?

Она вздыхает, и я представляю, как она закатывает глаза за черной бархатной повязкой на лице.

Я солгал ей о сегодняшнем вечере, но думаю, что это вполне простительное преступление.

Ранее я сказал Селесте, что веду ее в новый популярный ресторан в Кенсингтоне, где она давно хотела побывать. Я даже сделал еще ход и сказал ей, что выкупил все помещение для нашей безопасности, чтобы она не думала о том, что кто-то может за ней прийти.

Но эта ложь становилась все более хрупкой, чем дольше мы ехали в машине. Выезд на шоссе должен был стать тревожным сигналом. И теперь, спустя почти сорок пять минут, я думаю, она смирилась с тем, что мы не едем за ближневосточной едой.

— Адриан...

— Может, ты просто посидишь и позволишь мне отвезти тебя в какое-то особенное место?

Она сглатывает.

— Ты не скажешь мне куда?

— Я не скажу тебе куда.

— Почему?

— Потому что сюрпризы...

Она вскрикивает, когда я протягиваю руку и щиплю один из ее сосков через платье.

— Ты гребаный ублюдок! — Она задыхается, ухмыляясь, когда ее лицо краснеет. Я ухмыляюсь в ответ, даже если она этого не видит.

— Видишь? Сюрпризы — это весело.

Я смотрю на то, как она жует губу, и с трудом вспоминаю, что мне нужно следить за дорогой. Оглянувшись назад, я понимаю, что мы все равно уже почти приехали.

Я съезжаю с главной дороги и сворачиваю на гравийную, которая ведет туда, куда мы едем. Это не Аскот. Потому что, ну, к черту это место. Я никогда туда не вернусь, если не буду нуждаться в помощи. Но это самое близкое место, которое я знаю, к тому месту, куда я хотел бы ее отвезти.

Мы проезжаем еще немного, пока я не съезжаю с гравийной дороги на грунтовую.

На первый взгляд, это не самая лучшая идея. Мы едем по открытой местности, и я запретил Кейду или кому-либо из моих людей следовать за нами.

Тем не менее, я не собираюсь действовать вслепую.

Двое из моих людей следят за нами, пока мы разговариваем. Один из них одет в один из моих плащей с откинутым воротником. Другой, более низкий и худой парень, одет, как Селеста, в ее плащ и солнцезащитные очки.

На бедняге даже длинный черный парик и губная помада.

В последний раз счастливую парочку видели во время долгой прогулки по моему району, после чего они сели в один из моих Range Rover и уехали в направлении, противоположном тому, в котором ехали настоящий я и настоящая Селеста.

Конечно, у меня также есть пистолет под сиденьем. Но я не ожидаю, что мне придется его использовать. На самом деле, после взрыва, похоже, что злые силы, преследовавшие Селесту, исчезли или, по крайней мере, взяли передышку.

В идеале этот ублюдок должен был запереться в багажнике моего внедорожника и взорвать себя в день взрыва машины. Хотя я в этом сомневаюсь.

Но, может, им стало скучно. Может, кто-то их убрал. Или им перестали платить.

Кто, блять, знает?

Я знаю только то, что сегодня вечером мы с Селестой будем только вдвоем, а внешний мир не нужен.

В конце грунтовой дороги я втягиваю машину под небольшой зеленый навес, пока мы не останавливаемся. На мгновение, прежде чем снять повязку с ее глаз, я позволил своим глазам окинуть взглядом открывшееся перед нами зрелище.

Мы находимся к юго-востоку от Лондона, в парке Хонор-Оак, на холме с причудливым названием Холм одного дерева. Вдали смутно видны огни Лондона, а перед нами раскинулись холмы английской сельской местности.

Я выключаю машину. Селеста напрягается.

— Мы приехали?

— Мы на месте.

— И где именно на месте?

— Это... здесь.

Я протягиваю руку, и она задыхается, когда я снимаю повязку с глаз. Ее глаза расширяются, когда она моргает.

— Адриан, где..., — она медленно качает головой, смотрит на меня, а затем поворачивается, чтобы посмотреть на открывающийся перед нами вид.

— Красиво, не правда ли? Я прихожу сюда, когда мне нужно очистить голову, или подумать, или просто убраться подальше от всего остального.

Ее глаза блестят, когда она любуется видом.

— Знаешь, о чем мне это напоминает?

Я киваю.

— Да. Именно поэтому я прихожу сюда.

Это напоминает мне об оверлоке в Аскоте, куда мы с ней ходили, чтобы убежать, скрыться от жизни. А позже, когда все стало более серьезным, мы стонали и трахали друг друга до потери сознания. Засиживались допоздна, доводя комендантский час до кровоточащего края, прежде чем Жан посылал одного из своих психопатов выследить ее.

Это было захватывающе. Это было грязно.

И это было лучшее время в моей жизни.

Если, конечно, не считать последний месяц.

Она усмехается, поворачиваясь ко мне.

— Итак, ты часто сюда приходишь?

Я киваю.

— А ты когда-нибудь... — Она сглатывает и снова смотрит в окно.

— Что?

— Ничего.

— Скажи мне.

Я тянусь к ней и беру ее за руку. Лицо Селесты становится мягким в темноте, ее глаза сверкают на меня.

— Ты когда-нибудь думал о нас, когда находился здесь наверху?

— Буквально каждый раз.

Я наблюдаю за тем, как раскраснелись ее щеки и как блестят ее глаза от моего признания.

— Я бы хотела, чтобы все было по-другому, — тихо говорит она.

— Мы не можем изменить прошлое.

— Мне бы очень хотелось, чтобы мы могли. Я бы хотела, чтобы тогда могла предвидеть всю эту чушь и не быть такой напуганной и слабой.

Моя челюсть сжалась.

— Ты не была слабой. Ты никогда не была слабой.

— Но я была, — мягко говорит она. — Я видела этих девушек, выстроившихся передо мной, которые, казалось, знали тебя так, как, как я думала, знала только я.

— Только ты действительно знала меня, — мрачно пробормотал я. — Ты единственная, кто когда-либо знал меня по-настоящему.

— Теперь я знаю, — задыхается она. — Я просто ненавижу себя за то, что не знала этого тогда.

Мы молча сидим в темноте в течение минуты, ее рука в моей.

— Ты не единственная, кто сожалеет об этом, ты знаешь. — Я качаю головой. — Я ненавидел себя четыре года за то, что не остался и не боролся за тебя. Я должен был, Селеста. Я должен был гнаться за тобой на край земли.

Ее губы недовольно кривятся.

— Жан убил бы тебя.

— Он мог бы попытаться. Но я не преследовал тебя не потому, что боялся его.

— Тогда что? Потому что ты злился на меня?

Я качаю головой.

— Нет, дело даже не в этом. Я боялся преследовать тебя и найти тебя, только чтобы обнаружить, что это не было ужасным трюком, в который я хотел верить, что Жан играет со мной. С нами. Я боялся, что найду тебя и увижу, что правда была именно такой, как говорил твой отец. Что ты и я были только в моей голове: сон.

Мои глаза сужаются, взгляд пронзает темноту за лобовым стеклом.

— И я решил провести следующие четыре года в полусуществовании, чем столкнуться с возможностью проснуться от сна, от которого я никогда не хотел просыпаться.

Я вздохнул.

— Селеста...

Я поворачиваюсь, но прежде чем я успеваю произнести еще одно слово, ее рот припадает к моему. Она подавляет рыдания, крепко обхватывает меня и безумно целует.

И вот так это случилось четыре года назад. Ей восемнадцать, мне двадцать, и мы снова на том месте в Аскоте, на переднем сиденье моего дерьмового пикапа Nissan.

Я стону, тянусь к ней — мои руки крепко сжимают бедра, когда я дергаю ее через ручку переключения передач к себе на колени. Ее бедра раздвигаются, и платье поднимается до бедер, когда она прижимается ко мне. Она стонет, и я целую ее в бреду, как будто мы действительно находимся во сне, который может закончиться в любой момент.

Только теперь я знаю, что это не так.

Это не сон. Просто реальность, которая была слишком хороша для меня, чтобы в нее поверить.

Пока я не нашел ее снова, ущипнул себя и понял, что мне вовсе не снится сон.

Наши руки двигаются лихорадочно, но решительно, разрывая одежду друг друга. Пуговица на моей рубашке отрывается, но мне плевать. Ее трусики рвутся в моих руках, и на это мне тоже наплевать.

У нас недостаточно места, и у нас нет гребаного терпения для прелюдии. Но опять же, вся наша совместная жизнь была прелюдией, даже четыре года разлуки.

И теперь это происходит само собой.

Ее руки судорожно рвут мою молнию, и мой возбужденный член свободно упирается в ее бедро. Селеста стонет и вздрагивает, когда я спускаю платье с ее плеч, обнажая грудь. Мои зубы кусают и сосут, мои руки царапают ее, хватают ее, оставляют синяки на ее коже.

Оставляя на ней свой след.

Ее собственные зубы находят мою шею, кусают, сосут и ставят на мне метку. И это именно то, чего я хочу.

Я хочу, чтобы эта женщина была помечена мной, чтобы каждый мужчина, который увидит ее, знал, что она принадлежит мне. И я хочу, чтобы она пометила меня по той же самой причине.

Она приподнимается, проникая между нами и заставляя меня застонать, когда ее маленькая рука обвивается вокруг моего твердого члена. Она хнычет, дразня свой клитор головкой, прежде чем я со стоном беру ее за бедра и насаживаю на себя.

Я толкаюсь вверх как раз в тот момент, когда она опускается вниз. Ее рот открывается, челюсть отвисает, глаза расширяются в экстазе, когда каждый гребаный твердый дюйм меня погружается до упора в ее влажную киску.

— Блять, — стонет она.

А потом мы кончаем.

Это дико, и все же в этом есть чувственность, которой мы оба тщательно избегали в последний месяц. Как будто позволить этому цвету смешаться с тем, что мы имели последний месяц, было бы слишком. Слишком подавляющим.

Это увело бы нас слишком далеко от этой игры, в которую мы играли, притворяясь, что мы все еще в этом вынужденном соглашении.

На этот раз речь не идет ни о договоренности, ни о правилах, ни о какой-либо мести.

Это просто она и я.

Она медленно садится на меня, ее влажные стенки ласкают каждый дюйм моего члена, пока я растягиваю ее до предела. Мой рот находит ее сосок, кусает и снова сосет, а мои руки хватают ее за бедра, насаживая ее на мой член.

— Адриан, — стонет она, разрывая мою рубашку и впиваясь ногтями в мою грудь.

Мы двигаемся быстрее, сильнее; машина раскачивается, окна запотевают, когда мы мчимся вперед к нашему освобождению. Ее лоб прижимается к моему. Я поворачиваю голову, прижимаясь губами к ее губам в тот самый момент, когда она кончает.

— Адриан...!

— Я люблю тебя.

Пошел я. Я не хотел говорить это вслух. И все же, как только это слетело с моих губ, я ни о чем не жалею.

Потому что в этом нет никакой неуверенности. Это не ложь, не оговорка, не чушь.

Это я наконец-то отпускаю себя.

Это рушатся последние стены.

Как только я говорю это, они рушатся.

— Я тоже тебя люблю, очень сильно, — шепчет она.

А потом, словно спускают курок, и она взрывается для меня. Я чувствую, как ее киска крепко обхватывает меня, спазмируя вокруг моего члена, а ее соки стекают по моим яйцам. Я вжимаюсь в нее, глубоко вставляя свой член, пока она взрывается вокруг меня, пока ничто не мешает мне присоединиться к ней.

С ворчанием я глубоко погружаюсь в нее. Мои яйца дергаются, и я стону ей в рот, пока мой член изливается глубоко внутри нее.

Мы прижимаемся друг к другу, и вокруг нас воцаряется тишина и тепло. И я просто держу ее так, оставаясь глубоко внутри. Все еще твердый.

Через несколько минут я снова начинаю толкаться в нее, а она начинает толкаться в ответ.

И так по кругу.

Потому что я всегда буду жаждать эту женщину, а она всегда будет жаждать меня. И ничто никогда не разорвет этот круг.

Ничто и никогда не остановит вращение этого колеса.