Ноэль

Она спит целый день и ночь. Словно она годами работала на почти пустом баке, и последняя капля топлива просто выплеснулась. Я регулярно проверяю ее, чтобы узнать, не нужна ли ей еда или вода. Но она просто вырубилась.

Очевидно, она достигла точки невозврата. Обвинения в убийстве Кассандры, тот факт, что ее личная жизнь была раскрыта и изучена в новостях целую неделю. И все же, точные обстоятельства того, как она оказалась в клубке рвоты и слез в темном гребаного переулке, неизвестны.

Что бесит меня до чертиков.

У черного входа в бар есть камера видеонаблюдения. Но Гарри, задыхаясь и рыдая, сказала мне, что она сломана уже несколько месяцев, и у нее, похоже, нет бюджета, чтобы ее починить.

Нет никаких гребанных шансов, что я когда-либо позволю Элле вернуться в это место. Или куда-либо в этом грязном маленьком районе вообще. Но тем не менее, один из моих людей уже там, чинит всю систему безопасности.

Мои мысли уходили в темные места, когда Гарри впервые позвонила мне, рыдая в голос о том, в каком состоянии нашли Эллу. К счастью, однако, она выглядит физически невредимой, если не считать нескольких ссадин от падения на землю.

Но что-то случилось. Что-то толкнуло ее за грань — за ее способность сохранять контроль, как она делала это так долго.

И мне нужно выяснить, из-за чего — или кого.

Восемь часов вечера, на следующий день после инцидента в «Слиппере», я сижу на стуле через всю комнату от ее кровати. Я просматриваю контракт о слиянии, над которым работал, когда она вдруг начинает шевелится. Я поднимаю взгляд от телефона, когда она переворачивается под одеялом и медленно садится, потирая глаза.

Ее взгляд падает на меня, когда сон уходит. Она тихо ахает.

— Ты напугал меня.

— Как ты себя чувствуешь?

Я хмурюсь, убирая телефон в карман, и встаю, чтобы пересечь комнату к ней. Элла напрягается, когда я приближаюсь, натягивая одеяло до подбородка и становясь темно-красной.

— Почему я голая?

Мои брови хмурятся. Интересно. Мне было любопытно, помнит ли она события после того, как попала сюда, в мой дом, учитывая ее почти кататоническое состояние.

— Потому что я снял твою одежду. На ней были блевотина и Бог знает что еще с земли за этим баром.

Она глотает, сузив на меня глаза. Она осторожно тянется вверх, оттягивает прядь волос и вытаскивает ее на обозрение. Она хмурится.

— Ты...

— Мыл тебя? Да. Вернись к проблеме с одеждой.

Она кипит, тяжело сглатывая.

— Значит, ты раздел и трогал меня без моего согласия.

Мои губы слегка кривятся в уголке от вечного огня и дерзости в ней.

— Я принял твое бормотание «угу» и кивок за «согласие», — вздыхаю я. — Я снял с тебя грязную одежду и смыл рвоту с твоих волос, Элла. Я не трахал тебя.

Ее лицо темнеет до пурпурного, когда ее взгляд падает на ее руки.

— Спасибо, — тихо бормочет она. — За... ну, ты знаешь.

Я молча киваю.

— Расскажи мне, что случилось.

Ее глаза метнулись к моим. На одну короткую секунду я вижу искру страха — нарастающий ужас, когда давление ее жизни внезапно с ревом возвращается на передний план.

— Ты здесь в безопасности, — густо рычу я.

Моя рука опускается ей на колено через простыню. Она напрягается, но затем ее мышцы расслабляются. Она не отталкивает мою руку.

— Что случилось, Элла.

Она снова отворачивается.

— Ничего.

— О, я знаю, что ты можешь намного лучше лгать.

Ее взгляд щелкает обратно к моему, сужаясь, прежде чем бой в ней угасает.

— Просто... давление. Все это. У меня была встреча с моим адвокатом, которая была не такой оптимистичной...

— Мне не понять, почему ты просто не воспользуешься Льюисом и его командой. Неужели даже твоя собственная гордость и упрямство не могут увидеть, что стоит остаться вне тюрьмы, чтобы проглотить ее на одну гребаную секунду.

Губы Эллы поджимаются.

— Я просто не буду, хорошо? Я не собираюсь быть в должниках...

— Ты мне ничего не должна, — рявкаю я.

Ее взгляд снова падает на ее сжимающиеся руки.

— Я в порядке.

Я тяжело вздыхаю.

— Что еще случилось?

Ее голова качается.

— Ничего. Встреча была тяжелой, и я почти не спала. А потом новости...

Она вздрагивает, содрогаясь. Мои губы скручиваются в рык, ярость закипает во мне.

— Льюис ищет способы заткнуть этот мусор на новостных каналах.

Она хмурится.

— Все уже снаружи. Это будет снаружи навсегда.

Я ненавижу принятие, которое вижу на ее лице. Словно та борьба, которая всегда была в ее глазах, исчезает.

— Что еще?

Она пожимает плечами.

— Вот и все.

Чушь.

— Что случилось в переулке, Элла? — тихо рычу я.

Она тяжело сглатывает. Господи, из нее бы вышел ужасный игрок в покер.

— Ничего.

Упрямая маленькая стерва.

Я не планирую это оставлять. Но пока я меняю тему.

— Ты голодна?

Она хмурится, поднимая на меня глаза.

— Зачем ты это делаешь?

— Потому что ты моя жена.

Это получается легко, без необходимости взвешивать или обдумывать. Элла краснеет, закусывая губу.

— И потому что ты, что, был должен моему отцу?

Я игнорирую это.

— Ты голодна?

Она качает головой.

— Думаю, я просто хочу еще немного поспать.

— Хорошо, тебе нужен отдых.

Она дрожит, когда мои руки опускаются на ее голые плечи, мягко толкая ее обратно на простыни. Я укутываю ее ими, забавляясь замешательством и румянцем на ее лице, пока делаю это.

Мне очень хочется поцеловать ее — даже если просто в лоб или руку. Но я не целую. Она, возможно, не кричит мне в лицо, но нам нужно провести очень большой, очень важный разговор, прежде чем это случится.

Нам нужно навсегда похоронить наше общее прошлое.

Я встаю, мой взгляд скользит по ней, словно я перепроверяю, что она в безопасности.

— Спи, Элла.

Она просто кивает, все еще закусывая нижнюю губу, когда я поворачиваюсь и выхожу из комнаты, выключая свет на выходе.

Гоcподи, какая же она упрямая. Очевидно, в этой истории есть нечто большее. Что-то еще случилось в том переулке, что толкнуло ее за грань. И я выясню, что это было.

Лиам поднимает взгляд от просмотра записей с камер наблюдения на своем ноутбуке, когда я захожу в его неофициальный «офис» в моем доме — бывшую бильярдную.

— Мне нужно знать, что случилось в этом гребаном баре.

Он сухо кивает, откладывая ноутбук в сторону и вставая.

— Уже пытаюсь получить записи с камер безопасности других предприятий в этом районе. Но до нескольких я еще не добрался.

— Разнеси гребаный город, чтобы выяснить, что случилось. И, Лиам?

Мои брови хмурятся. Это мысль, которую я вынашивал с тех пор, как Элла настояла на том, чтобы отрабатывать свои смены в пабе. И снова, именно ее проклятое отсутствие покерфейса натолкнуло меня на этот путь. Я так и не купился на идею, что ей «нужно» быть там — в рабочие часы — потому что ей просто нужно было чем-то заняться или она хотела проводить время с Гарриет.

Именно сегодня вечером эти подозрения усилились.

Я знаю, что Гарриет было трудно позвонить мне сегодня вечером с телефона Эллы. И так же трудно попросить у меня помощи.

— У нее паническая атака или что-то в этом роде. И... слушай, я думаю, ты гребаный самоуверенный придурок. Но у тебя есть к ней подход. Ей нужна помощь, Ноэль.

Что превратило мою теорию в запах крови в воде, так это то, что Гарриет протянула мне конверт с наличными — деньгами Эллы за последнюю неделю — и твердо проследила, чтобы Элла их получила.

Сначала я хотел закатить глаза — как будто есть страх, что я украду у Эллы всего несколько сотен фунтов. Но затем до меня дошло.

Гарриет не беспокоилась о том, что я возьму деньги. Она просто знала, что для Эллы было очень и очень важно их получить.

Моя челюсть скрипит.

Ей нужно работать в «Стеклянной туфельке», потому что ей нужны деньги. И мне нужно знать, зачем.

— Сэр?

Я хмурюсь, встряхивая головой, чтобы прояснить ее, и поворачиваюсь обратно к Лиаму.

— Ей нужны деньги для чего-то. Возможно, долг.

Он кивает.

— Я выясню, что бы это ни было.

— Спасибо.

Когда он уходит, я снова оказываюсь перед дверью спальни Эллы, через коридор от моей. Я хмурюсь, тихо открывая ее.

Она снова спит.

Молча я пересекаю комнату и сажусь на край ее кровати. Мои глаза падают на ее спящее лицо, и мои брови хмурятся.

Она выглядит так, будто сражается. Она совершенно неподвижна. Но ее лицо вздрагивает, искаженное ее снами. Ее лоб морщится, рот открывается в беззвучном крике. Ее зубы скрипят, губы скалятся. Глаза так плотно зажмурены. Боль запечатлена на ее лице.

Моя рука опускается на ее руку.

Ее лицо замирает, а затем смягчается обратно к чему-то более близкому к нейтральному.

Я никогда не хотел, чтобы все дошло до этого. Когда она отказалась от моего предложения в тот день, три года назад, я отпустил ее, потому что это было необходимо. Когда она снова ворвалась в мою жизнь, как лезвие в ребра, это зажгло что-то во мне — возможно, жажду мести. Или, возможно, желание что-то доказать. Ей. Томасу. Себе, возможно.

За исключением того, что повествование изменилось. Она больше не точка для доказательства. Не цель и не средство для достижения цели. Она не инструмент, который можно использовать.

Она просто... моя.

И я буду защищать то, что мое.