Ноэль

Девять лет назад:

— Ты выглядишь как дерьмо.

Томас усмехается, неподдельное веселье на мгновение заливает его лицо, прогоняя обычный бледно-серый оттенок, который оно имеет в эти дни.

— Ты приехал сюда только для того, чтобы оскорбить меня, Рэнсом?

Я ухмыляюсь.

— Отчасти.

Он ухмыляется в ответ.

— Что ж, я умираю. Какое у тебя оправдание?

Он смеется тонким, слабым смехом, когда я показываю ему средний палец.

— Принес тебе кое-что.

Он моргает, его глаза мечутся к пачке сигарет «Лаки Страйк», которую я бросаю ему на колени на больничной койке. Он смотрит на них, хмурясь, прежде чем поднимает на меня глаза.

— Ноэль, я бросил эту дрянь десять лет назад.

Я киваю.

— Хм, да, я слышал, они вредны для тебя.

Он усмехается, пока я поворачиваюсь и хватаю инвалидное кресло, придвинутое к стене его больничной палаты. Я подкатываю его, и мы оба игнорируем унизительность того, что я вытаскиваю его ослабшую фигуру из кровати и сажаю в кресло.

— Ты плохо на меня влияешь, ты знаешь.

— Что ж, кто-то должен напомнить тебе, каково это — веселиться.

Я уворачиваюсь от медсестер на смене и быстро толкаю своего друга в лифт. Я подкупил одного из уборщиков за ключи тысячей фунтов, которые использую, чтобы открыть доступ на крышу. Мы выезжаем, проходим по короткому металлическому коридору и наконец толкаем дверь для обслуживания на крышу Онкологического центра «Макмиллан» при UCH.

На краю гравийной крыши я засовываю две сигареты в рот, зажигая их щелчком зажигалки моего деда. Я вдыхаю, раскуривая обе, прежде чем передаю одну Томасу. Он смотрит на нее, качает головой и вздыхает, поднося ее к губам.

— О, ебать, как хорошо.

Я усмехаюсь эйфорическому выражению его лица.

— Скучал, да?

— Каждый гребаный день, — стонет он, затягиваясь очередным легким пороком.

— Осторожнее, я слышал, они могут вызвать рак.

Он ухмыляется, качая головой.

— Может, если у меня будет два вида, они сразятся друг с другом насмерть.

— Блестящая теория, Томас.

Он усмехается.

— Знаешь, я почти уверен, что это ты подсадил меня на этих ублюдков.

Я фыркаю.

— Пошел ты, я не собираюсь брать это на себя. Думаю, мы оба можем винить в этом моего отца.

Он ухмыляется.

— О, Господи, те пабные трюки, которые он нам показывал, когда нам было около десяти?

Я закатываю глаза, вспоминая те дни. В те дни, когда мой отец был еще жив и работал личным тренером в доме Эшфордов. Мы с ним жили в одном из домиков для прислуги, с одним из его драгоценных чемпионских поясов над каминной полкой.

Но нам никогда не давали чувствовать себя «прислугой». Мой отец был по сути дядей для Томаса, как и его — дядей для меня. Мы выросли скорее, как братья или кузены, чем кто-либо еще. И именно благодаря щедрости Джеффри Эшфорда и его отношению ко мне как к родному я вообще попал в Лорд-колледж вместе с Томасом.

— Был один... погоди, готов поспорить, я могу выполнить один.

Томас манит пачку сигарет, которую я отдаю. Он наполовину сдвигает пластиковую упаковку с картонной пачки, оставляя маленький прозрачный кармашек из упаковки. Тлеющий конец его сигареты касается пластика, прожигая в нем маленькую дырочку.

Он ухмыляется мне, затягивается дымом и затем мягко выдыхает его в этот кармашек воздуха. Ловко он щелкает по нижней стороне теперь наполненной дымом упаковки. Мгновенно маленькие колечки дыма выскакивают из дырочки, как струйки из маленького паровозика.

Я хихикаю, когда он смеется, как маленький ребенок.

— Ебать, я думаю, курение стало крутым после того, как он показал нам это.

Я закатываю глаза.

— Спасибо, папа.

Томас улыбается, поворачиваясь, чтобы смотреть на серый город перед нами, пока мы молча курим.

— Мне нужно попросить тебя кое о чем.

Я напрягаю челюсть, затем стряхиваю это и поворачиваюсь к нему.

— Нет, отвали со своим предсмертным бредом. У тебя еще есть специалист из Китая с многообещающим...

— Нет, Ноэль.

Слова ударили как пощечина или что-то в этом роде. Китайский врач и его экспериментальные идеи по лечению огромной опухоли в мозгу Томаса без его убийства всегда были идеей из области «полет на Луну». Фантастическая научная фантастика, если честно.

Но все равно хреново слышать.

Я цокаю зубами, поворачиваясь, чтобы вонзить взгляд в Лондон.

— Я не вылечусь — ровно говорит он, в его голосе нет ни жалости к себе, ни страдания. — Если только они не удалят мне голову целиком, эта штука останется здесь.

— Что ж, это, честно говоря, могло бы быть улучшением, — пожимаю я плечами, ухмыляясь. — По крайней мере, ты перестанешь все время все переосмысливать.

Он ухмыляется мне.

— Ты придурок.

— Я знаю.

— Мне все еще нужно попросить тебя кое о чем.

Я злобно затягиваюсь сигаретой, чтобы скрыть хмурый взгляд.

— Что.

— Когда я уйду, это уничтожит Кэсси.

Мои губы сжимаются.

— Слушай, да ладно, приятель. Я знаю, вы двое никогда не ладили. Я давно перестал пытаться заставить своего лучшего друга и женщину, которую я люблю, дружить. Все в порядке, я не виню тебя за это.

Я бы хотел, чтобы мне нравилась Кассандра, как раньше. Но это то, от чего я отказался годы назад, когда проглотил ее секрет, чтобы избавить своего лучшего друга от боли.

— У нее есть деньги, конечно. И все, что у меня есть, очевидно, достанется ей и Элле.

Я отворачиваюсь.

— Она сильная, Ноэль. Они обе сильные. Но это немного сломает ее, я это знаю. Посмотри на меня, пожалуйста.

Я наполняю легкие едким дымом, поворачиваясь к нему.

— Мне нужно, чтобы ты был рядом с ними. Присматривал за ними. Делал все необходимое, чтобы моя семья оставалась вместе и в безопасности.

Когти вонзаются в мое сердце при мысли о мире без него. Это человек, чья чистая доброта вытаскивает меня из тьмы и демонов, которые зовут меня, удерживая меня на свету. Или, по крайней мере, частично.

— Кэсси... — он вздыхает, качая головой. — Слушай, она более хрупкая, чем ты думаешь. И я беспокоюсь, что когда меня не станет, она может развалиться на части. Она также окажется на прицеле у нескольких людей. Когда меня не станет, мои соперники будут нацелены на нее и попытаются саботировать ее.

— Она и Элла никогда не будут нуждаться в деньгах или...

— Моя семья — это табурет на трех ножках, Ноэль, — тихо говорит он. — Им понадобится третья ножка, когда меня не станет, иначе они упадут.

Мои брови хмурятся.

— О чем именно ты просишь меня?

Он поворачивается, чтобы посмотреть на город, медленно вдыхая.

— Я прошу тебя делать все необходимое, чтобы сохранить мою семью целой, — бормочет он. — Я прошу тебя быть той третьей ножкой, если ситуация будет выглядеть так, будто они могут рухнуть всего с двумя.

Он глотает, поворачиваясь ко мне.

— Я прошу тебя, Ноэль, если понадобится, жениться на Кассандре.

Мое лицо морщится, челюсть скрипит, глаза сужаются.

— Господи, Томас...

— Я не прошу тебя влюбляться в мою гребаный жену, Ноэль, — рявкает он, ухмыляясь мне. — И вообще, тебе лучше, черт возьми, держать свои грязные руки подальше от нее.

Я усмехаюсь, вздыхая с облегчением.

— Но я хочу, чтобы ты был для нее партнером. Она не справляется сама. И это разобьет ее, когда меня не станет.

Я тихо рычу.

— А Элла?

Он фыркает.

— Она чертовка.

Я ухмыляюсь.

— Она смелая и совершенно бесстрашная, — вздыхает он. — Но временами ее ослепляет собственная дерзость и любопытство. Ей нужен кто-то за спиной, кто убедится, что она не прыгнет, хотя бы не заглянув за край.

Его глаза встречаются с моими.

— Мне нужно, чтобы ты был партнером для моей жены и защитником для моей дочери.

Я отворачиваюсь, масштаб и тяжесть его просьбы внезапно дергают меня за плечи.

— Ты единственный, кого я когда-либо попросил бы об этом, — тихо говорит он. — И я бы не просил, если бы это не значило для меня всего. Слушай, у тебя уже есть Наоми и Кора. И Кора того же возраста, что и Элла. Я знаю, они не друзья или что-то в этом роде, но...

Его голос прерывается.

— Я хватаюсь за соломинку, Ноэль, — задыхается он. — Я хочу, чтобы у моих девочек была какая-то семья, когда меня не станет.

Мои глаза закрываются.

— Ноэль, пожалуйста...

— Хорошо, — густо рычу я, поворачиваясь, чтобы встретиться с глазами моего лучшего друга. — Твоя семья всегда будет в безопасности, Томас. Я всегда буду у них.

Он кивает, его рот сжат, когда он снова поворачивается, чтобы посмотреть на город. Мы оба сидим там в тишине, просто позволяя всему этому утрястись.

— Каковы шансы, что я получу еще одну из этих сигарет?

Я ухмыляюсь.

— Что ж, ты умираешь.

Он усмехается, когда я пожимаю плечами, беру пачку и засовываю еще две между губами.

— Может, стоит немного пожить, а?

Настоящее время:

Уже поздно. Я провел первые несколько часов вечера, сидя на краю кровати Эллы, просто наблюдая за ней.

Наблюдая и борясь с тем, что она пробуждает во мне. Борясь со своими собственными демонами и прошлым — с тем, что я сделал, с секретами, которые хранил, с обещаниями, которые дал.

С теми, что я нарушил. Намеренно или нет.

Льюис поднимает взгляд от стойки, когда я захожу на кухню.

— Ну?

Он фыркает, качая головой и потягиваясь, откидываясь на спинку стула. Он был здесь большую часть дня — как будто время, которое ему потребовалось бы, чтобы добраться от моего дома до его офиса, было бы потрачено впустую. Что меня устраивает, потому что сейчас его работа — продырявить как можно больше дыр в этом деле против Эллы.

— У них ничего нет, Ноэль. Я имею в виду, да, дело есть. Но все это построено на косвенных уликах, и все, что имеет хоть самый слабый намек на вес, легко объяснить, если не полностью отклонить в суде. Это слоеное тесто из судебного дела, в основном.

Мои брови хмурятся.

— Это означает, что все это дело — заказная работа.

Он хмурится, кивая.

— Именно. Я связался с некоторыми моими контактами в Королевской прокуратуре, и Лиам был так любезен, что связал меня с несколькими другими с той стороны. Все это дело было поспешным, в лучшем случае. Кто-то слил в полицию ее досье из Хемлок-Эстейтс — которое, кстати, должно было быть засекречено. Вместе с медицинским отчетом, который мы похоронили, касающимся твоего, э... — он жестом указывает на свою собственную грудную клетку.

— Кто именно «кто-то»? — рычу я.

Он качает головой.

— Анонимно. Но у них есть свидетель, который расскажет, что видел ее в гараже в ту ночь, наливающей керосин в ведро.

Мои глаза сужаются.

— Кто, — смертоносно хриплю я.

Льюис смотрит на бумаги, методично разложенные перед ним.

— Некий Джон Карзони. Он, по-видимому, был...

— Шофером, — шиплю я. — Он работал на Томаса и Кассандру и остался после того, как...

После того, как Томас умер. После того, как я занял его место.

— Он очевидно лжет.

— О, тебе понравится следующая часть. Он уволился после пожара. Но угадай, где мистер Карзони работал дальше.

Мои глаза мечутся к его. Губы Льюиса сжимаются.

— В доме Принцов.

Холодок ползет по моему позвоночнику, поднимая мои волоски дыбом, когда моя челюсть сжимается.

За мной раздается стук в дверном проеме кухни. Я смотрю через плечо и вижу Лиама, мрачно кивающего мне.

— Льюис, почему бы тебе не пойти домой и не выспаться.

Он кивает, вставая и методично упаковывая свои бумаги.

— Что вы хотите делать с этим?

— Не трогать, пока.

— Слушай, Ноэль, ее представитель... — он пожимает плечами. — Приличный, учитывая обстоятельства. Но...

— Но ты намного лучше.

Он пожимает плечами.

— Ну, да.

— Мы скоро это выясним. Пока я хочу, чтобы ты просто убедился, что у мисс О'Халлоран есть все, что ты только что показал мне.

— Принято, босс.

Когда он собрался, он пожимает мне руку, кивая Лиаму на выходе из двери. Мой мрачный глава службы безопасности заходит на кухню.

— Говорит ли вам что-нибудь имя Эстелла Грей?

Мои брови хмурятся.

— Да? Кажется, она была тетей Кассандры Эшфорд.

Он прочищает горло.

— Является.

Я смотрю на него.

— Она жива?

— У нее поздняя стадия деменции, но да. И она живет в Лондоне, в очень шикарном доме под названием «Чизик-Эйкрс».

Я хмурюсь. Не то чтобы я когда-либо был хорошо знаком с семьей Кассандры, которая, как я знаю, не была с ней очень близка. Я встречал ее отца, который в конце концов умер за несколько месяцев до самой Кассандры, мельком на похоронах Томаса. Может быть, еще одного-двух кузенов. Но это все.

Лиам прислоняется к холодильнику, скрещивая руки на груди.

— Это место стоит приличных двухсот тысяч фунтов в год. — Его губы сжимаются. — Угадайте, кто полностью оплатил пять лет ее пребывания там три года назад.

Мой сердцебиение пульсирует в шее, когда я смотрю на него.

— Ты шутишь.

Но, конечно, он не шутит. Я рычу, скрежеща зубами, разворачиваюсь и кладу ладони на мраморную столешницу.

Где, во имя всего святого, Элла взяла гребаный миллион фунтов? В восемнадцать лет, не меньше.

Я смотрю искоса на Лиама, сузив глаза. Он знает, чего я хочу, даже если я не спрашиваю.

Ответов.

— Я работаю над этим, босс, — рявкает он, сухо кивая, прежде чем разворачивается и выходит из кухни.

Я поворачиваюсь, прислоняясь к стойке и крепко сжимая ее край. Вот ее маленький секрет — причина ее упрямого настояния на работе, даже живя здесь, когда все ее прихоти и потребности удовлетворены.

Потому что она поместила свою двоюродную бабушку в дом ценой в миллион фунтов. И теперь она работает, чтобы заплатить тому, кто дал ей эти деньги.

Мои глаза сужаются.

Она получила эти деньги откуда-то. Я почти уверен, что в мире нет банка или кредитора, который дал бы такие деньги восемнадцатилетней девушке, только что вышедшей из исправительной школы, без гроша за душой.

Но кто-то дал ей эти деньги. И я собираюсь выяснить, кто.