Ноэль

Три года назад:

— Тебе нужно покончить с этим делом, сейчас.

На заднем сиденье моего «Бентли» я сужаю взгляд через тонированное стекло на проплывающую мимо серую сельскую местность.

— Разве ты не должен сейчас быть в самолете на пути в страну без экстрадиции?

Это низкий, язвительный ответ. И по скупому молчанию Брэддока я знаю, что попал так же жестоко, как и было задумано.

Я хмурюсь.

— Ты в самолете, да?

Он делает паузу еще на секунду.

— Да.

— Хорошо.

Мой взгляд переключается с окна на сиденье машины рядом со мной. Имя моего старого друга напечатано на первой полосе «London Financial Times», где его обвиняют в массовых финансовых преступлениях, сопоставимых с Берни Мэйдоффом.

Говорят, что он использовал огромное состояние, которым управлял через свой хедж-фонд, как личную копилку, после того как полмиллиарда фунтов стерлингов его клиентов, кажется, исчезли.

Совершенная ерунда.

Дело не в том, что такие люди, как Брэддок или я, не способны сделать то, в чем его обвиняют. Я имею в виду, как Томас любил говорить, в каждом из нас есть и король, и злодей.

Брэддок, безусловно, способен положить состояние в карман и уйти. Просто я знаю, что он недостаточно глуп, чтобы украсть пятьсот миллионов фунтов. Но опять же, не потому, что это противозаконно.

Потому что он стоит бесконечно больше, просто управляя хедж-фондом как есть, не обворовывая его вчистую. Состояние этого человека близко к четырем миллиардам. Нет абсолютно никакого гребаного смысла воровать долю, и делать все таким совершенно очевидным способом, что это сразу же замечают.

Кто-то его подставляет. Но пока он не выяснит, кто и как, сегодня он оставляет всю свою жизнь позади. Вся тяжесть этой реальности даже не до конца доходит до меня — что мой старый друг буквально бежит из страны в неизвестные места.

И тем не менее, он читает мне лекции о моем собственном дерьме.

— Сегодня она выходит, верно?

Я киваю, снова поворачивая взгляд к окну, к проплывающей мимо английской сельской местности.

— У нее день рождения.

Он рычит.

— У тебя не было никакого гребаного права засунуть ее в...

— У меня было абсолютное гребаное право, — рявкаю я. — Она ударила меня ножом, Брэддок.

— Ты выжил.

Моя челюсть скрипит.

— Скажи мне, когда тебя в последний раз били ножом?

— О, отвали, Ноэль, — шипит он. — Я понимаю, что она сделала, но Господи Иисусе. Она только что потеряла мать, а ты вряд ли пушистый и теплый тип.

— Моя работа не была и никогда не будет ее жилеткой для слез...

— Твоя гребаная работа — защищать семью Томаса! — ревет он в телефон. — И как у тебя это получается, Рэнсом?!

Мои глаза сужаются.

— Осторожнее.

— Или что, — шипит он. — Собираешься вылить керосин на мою кровать, пока я сплю...

— Закончи эту гребаную фразу, и мы больше никогда не заговорим.

В трубке воцаряется тишина. Полминуты медленно тянутся, словно мы оба сознательно взвешиваем всю серьезность реального выполнения этой угрозы.

— Она была ребенком, Ноэль, — тихо говорит он. — Она только что потеряла все. Она была злой, эмоциональной и иррациональной. И ты засунул ее в тюрьму на четыре года.

Мой водитель сворачивает на серую гравийную подъездную дорожку, к главным воротам Хемлок-Эстейтс. Он уже знает, что нужно объехать стороной одно из вспомогательных зданий, подальше от глаз главного академического и административного корпуса.

— Я поместил ее туда, где она могла получить помощь, иметь границы и не попасть в настоящую тюрьму, — рычу я.

У меня были и другие причины отправить ее сюда. Но эти причины никто никогда не узнает. Если все они предпочтут верить, что это было из мести или возмездия, — пусть.

— Исправь это, Ноэль, — бормочет Брэддок. — Томас доверил тебе две вещи, которые он больше всего ценил в этом мире. Теперь одна из них мертва, а другую ты запер в...

— Отвали и исправляй свою собственную жизнь, МакКрид.

Я злобно вешаю трубку, бросая телефон на газеты с его собственным именем в заголовках.

Машина останавливается. Я опускаю перегородку, и Кларенс, один из моих адвокатов, поворачивается, чтобы посмотреть на меня через оконную перегородку.

— Льюис ясно объяснил, что должно здесь произойти, да?

Он быстро кивает.

— Абсолютно, мистер Рэнсом.

— Вы объясните ей, что договор не подлежит обсуждению. Вы заставите ее понять, что двадцать три года — это долгий путь отсюда и что у нее нет других вариантов. Она подписывает, возвращается домой с нами сегодня, и мы хороним это дело. Убедись, что она ясно это понимает, а также понимает последствия, если она этого не сделает.

— Да, мистер Рэнсом.

Я жду минуту после того, как он выходит из машины, прежде чем тоже выйти. Я верчу в кармане зажигалку, мучительно желая сигарету даже спустя четыре года после моего последнего удовольствия. Но контроль дает мне власть над этими демонами.

Контроль и власть над всем.

Я подхожу к углу меньшего вспомогательного здания, за которым мы припарковались. Из-за угла серой, увитой плющом стены мой взгляд скользит через подъездную дорожку к главному зданию. Кларенс стоит у подножия ступеней, ведущих к большим двойным входным дверям внушительного фасада.

Сегодня ей исполняется восемнадцать. Мы не разговаривали четыре года, но у меня нет никаких сомнений, что сегодня она выйдет отсюда. Главный офис школы открывается в девять. Потребуется примерно пять минут, чтобы администрация школы попыталась уговорить ее остаться до выпуска, прежде чем они поймут, что не могут изменить ее решение.

Потребуется еще три минуты, чтобы она подписала необходимые документы. Я бы добавил еще полчаса на сборы, но я предполагаю, что она либо уходит только с тем, что может унести, либо уже отправила то, что не может, куда-то еще.

Я имею в виду, один Бог знает, куда она планирует отправиться после. И как, черт возьми, она планирует выживать. Но сегодня этому придет конец. Она подпишет, сядет в гребаный автомобиль, и может идти дуться в свою комнату до двадцати трех лет, мне все равно.

Но я доведу дело до конца.

У меня нет иллюзий, что я усложнил ей жизнь. Я знаю, что был жестким и холодным. Но моей работой — моим долгом перед Томасом — никогда не было быть теплым и любящим.

Я никогда не собирался быть ее отцом.

Но я сделаю так, чтобы она не голодала на улицах.

Офисы открываются в девять. По моим подсчетам, ей потребуется всего восемь, может быть, десять минут, чтобы подписать то, что нужно, и выйти.

Я смотрю на свои часы. Девять часов девять минут.

Мой взгляд поднимается к входной двери. И бум, вот и она. Двери распахиваются, и прекрасная молодая женщина, которую я почти не узнаю, выходит в буре развевающихся светлых волос, с торжествующей, дикой ухмылкой на лице.

Господи, она вылитая Эшфорд.

И, как и предполагалось, все, что у нее есть, — это рюкзак, перекинутый через плечо. Ее взгляд падает на Кларенса, стоящего там и ухмыляющегося, как маппет, снизу-вверх на нее. Они разговаривают, и ее лицо мгновенно темнеет до хмурого выражения. Она оглядывается, но не видит меня здесь. И не увидит.

Их разговор становится более оживленным. Он открывает свой кейс и размахивает перед ней контрактом. Она показывает ему средний палец и что-то кричит. Кларенс съеживается, когда она гневно спускается по ступеням к нему, что почти забавно, кроме того факта, что это означает, что мой план разрывается на куски у меня на глазах.

Часть меня хочет пойти туда самому и просто сделать это. Но большая часть меня знает: если она увидит меня здесь, она убежит и не оглянется.

Внезапно такси подъезжает к ступеням.

Моя челюсть скрипит.

Подпиши. Просто, блядь, подпиши, ты чертова упрямая маленькая девочка.

Я смотрю, как она выхватывает контракт из рук Кларенса, что-то яростно кричит ему, а затем разрывает его, черт возьми, пополам.

Черт.

Я почти бегу. Я почти иду туда, даже если это значит перекинуть ее через гребаное плечо и тащить, брыкающуюся и царапающуюся, обратно в Лондон.

Но я не иду.

Я смотрю, как она пинает клочки бумаги, дергает дверцу такси и скользит внутрь.

Затем она уезжает, и теперь я действительно подвел своего лучшего друга.

Настоящее время:

Я стою у окна своего домашнего кабинета, мрачно глядя на сады и перебирая в голове ошибки, которые я совершил. Пути, которые я выбрал — для себя и для других.

Вещи, которые я сделал, потому что их нужно было сделать.

Я выдыхаю, поднося стакан с виски к губам и медленно отпивая. По крайней мере, я знаю, где она. Не то что в те годы между уходом из Хемлока и тем, как она объявилась, попытавшись атаковать мою компанию, она просто пропала без вести.

И ее рыжеволосая подруга, возможно, грубая, надоедливая, наглая маленькая штучка. Но она яростная. Она защитит Эллу.

Как и пять человек, которых я теперь постоянно держу рядом с ней.

Теперь это игра ожидания — посмотреть, сможет ли она на самом деле перебороть свое упрямство и слепую ненависть ко мне достаточно надолго, чтобы не попасть в тюрьму.

Мои глаза сужаются. Список моих врагов длинен. Но список тех, у кого есть власть воплотить нечто подобное в жизнь, гораздо короче. Фактически, в нем всего одно гребаное имя.

К настоящему времени я видел записи с камер наблюдения, как Принц следует за ней в гребаный женский туалет. Я видел кадры, как он выходит с самодовольным выражением лица, а она выходит следом с убийственным выражением на лице, с той самой папкой с документами в руках.

Он собрал идеальное маленькое повествование, чтобы соответствовать каждому из ее самых мрачных подозрений. И он использовал это, чтобы мобилизовать и радикализировать ее. Он использовал это, чтобы превратить ее боль и гнев в оружие, и направил его на меня.

Теперь он снова использует ее. На этот раз, чтобы попытаться навредить мне другими способами.

Мои зубы скрипят. И так мы переходим от соперников к смертельным врагам.

Да начнется война, Принц.

Раздается быстрый стук в дверь.

— Войдите.

Лиам входит с кратким кивком и мрачным взглядом, от которого у меня волосы встают дыбом.

— Ты копал.

— Копал, — рычит он, хмурясь. — Оливер действительно улетел в Италию в день пожара. Я достал копию фактического манифеста самолета, заверенную всеми официальными государственными печатями.

— Черт.

— Но... — Он складывает руки на груди. — Тот же самый реактивный самолет приземлился обратно в Лондоне в девять часов того вечера.

Моя челюсть подергивается, когда я замираю.

— И снова взлетел, обратно в Италию, в три часа ночи.

Все стихает. Мои глаза сужаются, когда реальность этой информации действительно доходит до меня.

Пожар, убивший Кассандру, был в полночь... ровно в промежутке между тем, как Оливер Принц был очень даже в Лондоне, а не в Милане.

Святое дерьмо.