Первым делом я подумал, что «работать» в том виде, в каком я приехал во Францию по легенде, как минимум, непрактично. Сначала мне нужно было сменить образ. Парадный костюм, в котором я заселялся в «Le Meurice», был слишком заметен и непрактичен. Но всё же это была моя единственная тут одежда, вот он минус путешествия налегке, везде придётся покупать для себя что-либо, благо, деньги на мероприятия у меня были.

Я вышел из отеля и, вызвав такси через приложение, вбив адрес ближайшего спортивного магазина, и этим магазином оказался — Decathlon. А прибыв туда, я не торопился. Выбрал тёмно-серый трикотажный спортивный костюм без броских логотипов, чёрную бейсболку, поляризационные очки с матовой оправой и мягкие кроссовки на резиновой подошве, футболку же взял однотонную и синюю. К этому всему купил вместительный рюкзак-сумку на спину с усиленными лямками. Потому как, в тайнике будет много всего. И, переодевшись в примерочной, я аккуратно сложил свою дорогую одежду в фирменные пакеты и попросил продавца вызвать курьера, чтобы доставили это в «Le Meurice» в мой номер. Тот кивнул, цены тут были конские, но по легенде я бизнесмен и могу себе такое позволить.

И выйдя из магазина в новом обличье, я сунул руки в карманы, достав сотовый, принялся вызывать машину ко мне, чтобы поехать по адресу La Courneuve, 14 rue Marcel Sembat, и, когда отменился шестой водитель подряд, я воззвал к Тиммейту.

— Тиммейт, а что у нас у водителей Парижа аллергия на деньги? — спросил я.

— Дай угадаю, не хотят ехать в Ла Курнёв?

— Угадал. — произнёс я.

— Нет, Медоед, на деньги тут аллергий у людей нет, на изобилие железа в крови есть.

— То есть Ла Курнёв — это какой-то плохой район? — уточнил я.

— Отличный район. Помнишь, ты через чёрные кварталы в США ходил?

— Ну как ходил — бегал. — вспомнил я.

— Добро пожаловать в арабско-пакистанско-китайский квартал. Кого там только нет… А знаю! — вспомнил Тиммейт, — полиции и камер там нет. Камеры снимают, продают, а полицию закидывают камнями и зажигательными смесями.

Общий уровень преступности там в 4–5 раз выше, чем в среднем по стране. А уже в 2025 году зафиксирован 9-процентный рост числа преступлений. Всего за год там их было зарегистрировано почти 4 000. Уровень насилия очень высокий — 19,1 случая на каждые 1000 жителей. Для сравнения, в среднем по стране этот показатель составляет около 6.2. Полиция туда прибывает только со спецоперациями.

— Мне всё пока нравится! Как туда доехать, только не говори пешком⁈ — произнёс я, потому как, есть поговорка «гетто бояться — без оружия остаться».

— Пешком 9 км, а от станции метро «La Courneuve — 8 Mai 1945» до тайника 500 метров.

— Вот уже конкретика, говори, где тут метро и веди, на какую ветку когда садиться! — произнёс я, отходя от магазина.

— Ближайшая станция это Bercy, — отозвался Тиммейт. — Садишься на линию «14 до Châtelet», там переходишь на «RER B» и едешь до «La Courneuve — Aubervilliers». Или «Aubervilliers — La Courneuve», как тебе удобнее. Выйдешь и оттуда пять минут до тайника.

— Понял. Будешь координировать, слишком много в твоём тексте «Ля» и картавых «Р». — улыбнулся я.

И, сунув телефон в карман, я зашагал к метро. Богатый Париж вокруг меня был безупречен. Улицы выметены, витрины сияли, мелькали женщины в пальто с меховыми воротниками, мужчины в чистой и наглаженной одежде. Я хотел учуять запах французских булок, но пахло тут кофе, выпечкой и вкусным табачным дымом с примесями. Прям ощущалось, что этот город помнил королей и революции, да и сейчас выглядел как открытка — чистая, сытая и чуть-чуть надменная.

Но стоило мне спуститься под землю, как картинка сменилась.

Метро Парижа прямо воняло гарью проводов и мочой, особенно в углах переходов. Стены тут были облицованы потёртой бежевой плиткой, кое-где виднелась наскальная живопись — это были и граффити, и нацарапанные острыми металлическими предметами имена и даты. Эскалаторы же гудели и дребезжали. Народу тут была тьма, самого разнообразного и интернационального. Говорили они на всех языках сразу, но чаще всего звучал арабский и ломаный французский.

Я купил билет в автомате и спустился на платформу, пройдя через турникет, ожидая в толпе, застрявшей своими душами в ещё одном мегаполисе. Поезд подошёл через минуту и внутри была давка, но я помнил старые времена, а пристроился у окна, вжавшись в угол, постоянно контролируя свои гаджеты и мобильный телефон. А за стеклом поплыли туннели, сменяющиеся мгновенными вспышками станций.

Под чутким руководством Тиммейта на станции Châtelet я перешёл на RER B. Здесь было просторнее, но грязнее. Между рельсами валялись окурки и обрывки газет, а с потолка капало. Поезд наконец выполз на поверхность, и город за окном начал меняться. Небоскрёбы уступили место панельным коробкам, а зелень скверов — заборам и голым пустырям, вывески же на французском всё чаще стали дублироваться арабской вязью.

— Следующая станция — La Courneuve — 8 Mai 1945, — объявил автоматический голос.

Я встал, поправил рюкзак. Двери открылись, выпуская меня на платформу. Станция выглядела как бункер после бомбёжки. Серый бетон, граффити во всю стену, да сломанный турникет. Эскалатор тут не работал, и мне пришлось подниматься по лестнице, где ступеньки были залиты чем-то липким и чёрным, а вокруг воняло экскрементами.

Я же поднялся на поверхность и замер.

Ла-Курнёв встретил меня ветром, который гнал по улице мусор. Длинные и серые однообразные башни домов (от 10 до 20 этажей), что стояли парами или тройками и были визуально похожи друг на друга. Серые, с балконами, завешанными тряпьём, кое-где проглядывались ржавые арматуры, торчащие из стен, похожие на кровоточащие раны от стрел, ржавь стекала с них по серым «телам» строений длинными тонкими рыжими полосами. Внизу, у их подъездов, стояли старые «реношки» без колёс. Где-то далеко играла музыка с молитвенными интонациями.

Я сунул руки в карманы, проверяя гаджеты, и зашагал по бульвару Марсель Самба. Рюкзак за спиной был пуст, а до тайника оставалось метров пятьсот. Я шёл, считая шаги, и краем глаза замечал тени в подворотнях. Многие наблюдали за азиатом, который идёт себе сам в новеньком спортивном костюме. И чем глубже я заходил, тем ближе были эти взгляды.

— Wesh, — бросил кто-то из темноты. Но я не обернулся. Это как в 90-е: обернулся на свист — получишь предъяву.

И когда до дома номер 14 оставалось метров двести, из подворотни напротив вышли трое и перегородили мне дорогу. Тут не было холодно, градусов 10–14 наверное, но тот, кто шагнул ко мне первым, был коренаст и одет в дутый белый пуховик, правее от него был худой и высокий человек с золотой цепью на растянутой спортивной и красной водолазке, а левее — низкий, кряжистый и татуированный, в белой майке и таких же белых кроссовках.

— T’es nouveau, toi, — сказал коренастый. — On va causer.

Я остановился, вынув руки из карманов.

— Тиммейт, что говорит иностранец? — спросил я.

— Что то про Кемску волость — шутка. Говорит, что ты явно не здешний и хочет что-то обсудить. — произнес ИИ у меня в ухе.

— Понятно. — выдал я и обратился к троице, — Инглиш плиз!

— C’est toi, espèce de con, qui vas me dicter quelle langue je parle chez moi? — агрессивно заявил крепыш и шагнул ко мне, чтобы толкнуть меня в грудь двумя руками.

И я выбросил кулак в его горло, собранный неправильно, с выпирающей костяшкой среднего пальца. Сразу отшагнув назад, я увидел, как крепыш схватился за горло и захрипел, оседая на колени.

— Инглиш плиз! — повторил я, вставая в левостороннюю стойку, всё ещё с опущенными руками.

— Он сказал, — своевременно произнёс Тиммейт, — что ты никто вообще, а особенно никто, чтобы указывать ему, на каком языке ему говорить в его районе.

И худой в майке достал нож, а низкий крепыш потянулся к их лидеру.

«Ну давай, пожалей его, а я пока обойду», — подумал я и шагнул в сторону, но из-за пояса главаря шайки крепыш вытащил пистолет и направил его на меня. Прозвучал выстрел.

Вспышка света вернула меня в тот момент, когда глава группы только рухнул на колени, жалея своё горло.

— Инглиш плиз! — повторил я машинально, шагая навстречу человеку и пробивая его левым коленом в лицо, всё ещё с опущенными руками.

— Он сказал, — произнёс Тиммейт, для меня во второй раз, для него в первый, — что ты никто вообще, а особенно никто, чтобы указывать ему, на каком языке ему говорить в его районе.

И худой достал нож, а я достал из-за пояса их главаря пистолет.

— Соревнования по рукопашке переходят в дисциплину стрельбы, минуя самооборону от ножа! — произнёс я на русском, целясь в ножевика.

— Вото факен дуин мен⁈ — выкрикнул тот, кто готов был меня застрелить, внезапно выучив английский.

— Время говорить на английском прошло. — произнёс я. — Надо было соглашаться. Теперь придётся учить русский!

— Вота ю толд! А-а-а? Мазафака, щит! — выдал полиглот и шагнул на меня.

И я выстрелил. Выстрелил трижды: в полиглота, в ножевика, в раненного в пуховике. И, перешагнув через тела, пошёл своей дорогой.

— А чё это у тебя так жёстко сменилась переговорная позиция? — спросил меня Тиммейт.

— Второй убить меня хотел и проверял на слабо — выстрелю или нет. Тот, что третий, ты его не слышал, но он с ножом был, а первого я убил до кучи. Сохранил бы кому-нибудь жизнь — они через полчаса меня всем районом бы искали. Благоприятных исходов тут не было, даже если бы я им всем ноги прострелил. Всё равно местные банды начали бы в меня стрелять, поэтому стрелял я.

— А так значит, не будут? — спросил у меня ИИ.

— Будут, но я уже до тайника доберусь, а там куча оружия, — произнёс я.

— А ты не заметил, кто они по национальности?

— Преступность, как и враг, национальности, веры и пола не имеет, как и возраста. — выдал я.

— Не хочешь во Франции отделение ОЗЛ открыть? — спросил у меня Тиммейт.

— Не хочу.

— Почему?

— Потому что они нам Москву сожгли в 1812-м. Пусть сами себе помогают, если такое устроили.

— Тебя же не было в той битве? — подозрительно спросил меня Тиммейт.

— Меня и во Второй мировой не было. Но это не повод коллективному Западу помогать.

— Стишок хочешь? — допытывался он.

— Не хочу. — отрезал я.

— Тогда слушай:

Я узнал, что у меня

Есть огромная родня:

И тропинка,

И лесок,

В поле — каждый колосок,

Речка,

Небо голубое —

Это всё моё, родное!

Это Родина моя,

Всех люблю на свете я!

— Это чьё? — спросил я.

— Это Балабанов, кино «Брат 2», цитирует советского детского поэта Орлова, крымчанина, кстати. — выдал Тиммейт.

— Брат 2? О чём фильм? — спросил я.

— О 90-х, о Питере, о правде и широкой русской душе. — произнёс ИИ.

— Не смотрел. Мне некогда, я пешком хожу к тайникам с оружием. — произнёс я, слыша, как сзади завопил женский голос — кто-то из этого района нашёл тело близкого ей человека.

Мне было жаль, что мне пришлось убить, но не убей я этих троих, пришлось бы крошить всю их банду, что на криминогенную обстановку никак не повлияло бы, а породило бы только новую войну между группировками в гетто. Да и Тиммейту на нас, кожаных, пофиг, просто болтает со мной, словно чёртик в левом ухе, в его микронаушнике.

Немного пропетляв по дворам, я продолжал идти в нужном направлении — мимо помоек, мимо луж мочи и дерьма, по мусору, который тут никто и никогда не убирал и не будет убирать. И вот я вышел к нужному мне дому.

— Поздравляю, ты на месте, — произнёс в моём ухе Тиммейт.

— Хорошо, — ответил я.

Справа от меня был бетонный забор, исписанный граффити и обоссанный местными жителями, слева был жилой дом.

— Я запросил точные координаты. Тайник на территории завода Babcock Wilcox, он заброшен.

И действительно, за забором угадывались очертания гигантской постройки. Я шёл вдоль, думая: перелезать или нет? Но сегодня удача была на моей стороне, потому что впереди по курсу зиял провал — не пролом, а провал. Потому что кто-то специально обрушил плиту, раскачав её и просто толкнув внутрь.

Площадь этой территории была огромна, и тут я увидел то же самое, что видел на просторах разрушенного СССР. Бескрайние просторы молчаливого бетона с прорастающей сквозь него травой и здание с выломанными дверями из ржавого железа, с целой вереницей выбитых окон по периметру. Когда-то внутри были цеха, теперь же они — огромные и пустые помещения — просто стояли. Завод закрылся, а всю начинку вынесли те, кому было нужнее.

Стены тут были холстами для молодёжи, а среди хаоса граффити попадались и весьма интересные картины. Логотипы банд, лица, животные. Яркие и кричащие рисунки на фоне серости стен и мусора на полу повествовали о мечтах трудового народа Франции, забытого своими правительствами, скорее всего сразу после распада СССР. Что ни говори, а пока мы были для них врагом, они старались создавать для своих граждан подобие рая. Но Союз был предан, и на планете наступила счастливая эра капитала. Странно это было видеть — французы тоже не вписались в рынок. И сейчас я мог вдыхать запахи этого рынка: кровь, говно и мочу, а кое-где и блевотину. Но я искал не подтверждения их отчаяния, а место тайника, которое было похоже на фотографию, что мне переслал Енот.

Пол был усыпан битым стеклом, окурками, обрывками газет. В дальнем углу помещения стояла старая бочка со следами горения и несколько проржавевших станков — слишком тяжёлых, чтобы вывезти, и слишком ненужных, чтобы отпилить с них ценное. Я шёл, переходя из помещения в помещение, соединённые проёмами без дверей. Второй цех, третий. А вот в третьем я наткнулся на груду ржавых труб и положенную рядом и припорошённую мусором мебельную пластину из подгнивших опилок. Приподняв её, я увидел, что она закрывает дыру, уходящую внутрь, а внизу, на ветвящейся арматуре в этой дыре, висела сумка.

Вытащив сумку и вернув мебельный «щит» на место, я положил на него свою находку и прямо тут открыл содержимое.

А в сумке было то, ради чего я сюда припёрся.

Первым в руки попался пистолет. Неизвестной мне фирмы и страны производителя, с уже накрученным глушителем. Я вытащил его, взвесил на ладони. И дополнительный снаряжённый магазин к нему. Был нож — чёрный и матовый, с зазубринами на обухе. Были тут и деньги. Толстая пачка евро — купюры по сто и двести, перетянутые резинкой. Тысяч десять, не меньше. И пара пластиковых карт. В боковом кармане была аптечка со жгутом-турникетом и гемостатической губкой и чёрная балаклава.

Я сложил всё в свой рюкзак, а пустую сумку перетряс еще раз и положил назад, прикрыл щитом и замусорил её, запинав туда пустые банки и бумагу.

— Блядь, — выдохнул я, понимая, что произошло.

— Что там? — спросил меня Тиммейт.

— Они из оружия положили только пистолет, — произнёс я, направляя камеру на ствол.

— О, это южнокорейский «Вектор» CP1 на 12 патронов — компактный и лёгкий, — произнёс Тиммейт.

— А это что? — спросил я, показывая ствол уличных гангстеров.

— Это Taurus PT92, тоже на 12 патронов, бразильский ствол, — ответил Тиммейт.

— Уже на 9 патронов, — произнёс я, убирая стволы в карманы. И так у меня два ствола с суммарным боезапасом 20 патронов.

— 9 на 12, с наивной подписью на память? — пропел Тиммейт.

— С-сука, почему всегда, когда снаряжением занимаюсь не я сам, у меня проблемы с оружием? Я дрон просил, я автомат просил, прибор ночного видения…

— Спокойнее. Дыши глубже! — проговорил Тиммейт. — Уверен, у них есть на это основания.

— Двадцать патронов, Тиммейт, — выдал я, качая головой.

— А сколько надо, чтобы убить человека, один? — задал уточняющий вопрос ИИ.

— Ну, дали бы мне карандаш тогда, как Уику, или кружку, как Риддику.

— Оу, удивлён, что ты смотрел их, а «Брата» не смотрел.

— У меня времени не было, я впитывал современный культурный код по мере популярности контента, — выдохнул я.

И я собирался уже уходить, но тут где-то снаружи ухнул выстрел, потом другой, третий, и куда-то ударила очередь. А всё это сопровождали возбуждённые крики на арабском и ломаном французском.

— Кто это стреляет⁈ — спросил у меня Тиммейт.

— Да пофигу кто. У них автоматы есть, — произнёс я.

— Могу подсказать путь быстрой эвакуации… — предложил мне он.

— Нет, я пока не вооружусь, отсюда никуда не уйду, — произнёс я и лёгким бегом побежал на звук, по пути напяливая балаклаву.