Я быстро достиг забора, за которым стояло многоэтажное здание. Бой шёл где-то внутри, звучали выстрелы, а сверху валилось битое стекло, звеня об асфальт, но не заглушая общей канонады.

По ощущениям, бой вело целое отделение, и, судя по прерывистому его характеру, вело в условиях жилого, населённого людьми строения. И благо моей реакции, что я прижался к стене, потому что сверху рухнуло тело. Упавшая на асфальт девушка была черноволосой, и на ней была форма: светло-голубая рубашка с коротким рукавом, окровавленная, поверх которой она носила бронежилет, уже прострелянный. Также на ногах были брюки насыщенно синего цвета.

— Sophie, non!!! — завопили сверху.

И я поглядел наверх, а Тиммейт тут же перевёл, добавив зачем-то гнусавости в свой голос: — Говорит на фра-анц-узском: «Са-фия, не-ед»!

Из окна четвёртого этажа выглянуло лицо молодого парня, тоже в форме. Он посмотрел вниз, его мимика выражала боль потери, но выстрелы из комнаты вернули его внутрь.

В руке у девушки был зажат револьвер, а, судя по широко открытым глазам, рту и кровавой струйке, стекающей в бок из уголка её губ, девушка рухнула, уже не ощущая боли от падения.

И я побежал. Побежал направо, чтобы оббежать здание, и тут мне навстречу из-за угла вырулили двое. Они были с какими-то короткими автоматами и были явно из какой-то восточной нации, одетые во что-то пёстрое и поношенное. И я выхватив бесшумный пистолет корейского происхождения, и промешкался с приведением его в состояние боевой готовности, когда короткая очередь, выпущенная от того, кто был левее, скосила меня.

Вспышка света заставила меня уже сейчас вытащить пистолет и привести его в состояние боевой готовности, а за моей спиной снова упало тело девушки, и фраза «Sophie, non» сверху не была чем-то отвлекающим, потому что я уже бежал в сторону тех двоих. Живот вдруг заболел, и во рту почувствовалась кровь, когда я вдруг словно представил, как они вдвоём бегут, спешат обойти здание с тыла, где, собственно, я и был.

Особенности «Следопыт» с «Солдатом-удачи» «пытали» меня своей «дружбой», и, не в силах сдерживать боль, я осел на корточки, прижимаясь к стене, однако направляя ствол в сторону угла трясущейся от боли рукой, наводя его туда, где появятся эти двое.

И только их головы показались в пределах моей видимости, я выстрелил дважды и сделал усилие, чтобы встать, зарекаясь пытаться управлять тем, что мне по сути не принадлежит. В бесшумном пистолете корейского производства осталось десять патронов, но зато я подбирался к двум малогабаритным автоматам и, подняв их, побежал дальше вдоль торца здания и, выглянув на фасад, увидел всё.

Перевёрнутую полицейскую машину и несколько машин заниженных и тонированных вкруг. Чёрных, битых, «бумеров» с открытыми дверьми.

Открывать тут двери могут только те, кто не боится, что тачке приделают ноги, а, судя по парню в чёрной бандане, который стоял у входа в здание, было понятно почему: человек был вооружён калашниковым.

И я положил «Узи» — вероятно, что нет, но они были на них похожи — на асфальт, снова вынимая бесшумный ствол и, прицелившись из-за угла, выстрелил. Пуля, пробив человеку шею, вызвала кровавый фонтан; часовой даже закрыл её второй рукой, но я выстрелил ещё раз и ещё, оставляя в бесшумном пистолете всего семь пуль. И, срывая с себя рюкзак, бросил туда «Узи» и второй ствол, оставляя в руках лишь бесшумный, делая всё это на бегу к обладателю АК, смотря на машины на всякий случай.

Я потерял скорость скривившись от боли в животе, поняв, что в них никого нет, однако в бардачке ближайшей «бэхи» увиделись расфасованные пакеты с кристалловидным веществом. Скорее всего, это леденцы детям, — мелькнула у меня глупая мысль о назначении пакетов, перемотанных изолентой. Но АК был близко, и я взял его в руки, поспешив наверх в дом.

Поднимаясь по лестничным пролётам, слыша, как наверху идёт бой, как ругается кто-то на грубом, с изобилием шипящих и хрипящих букв языком, я не различал слов, но у меня вдруг вспомнилось: говор был очень похож на возгласы афганских ваххабитов. Не хватало только криков «Урус, сдавайся!». Дежавю — как оно есть. Пальцы снова снимали АК с предохранителя, подмышка снова ощущала деревянный приклад, а затвор передёрнулся сам собой, досылая патрон и выбрасывая тот, что был в стволе.

И вот «шурави» в моём лице заходил в тыл. Они стояли на лестнице и расположились в коридоре этажа, опасливо обстреливая остатки дырявой двери; внутри было задымлено видимо что-то горело. И в какой-то момент арабы двинулись на штурм, проникая в комнату, что-то крича. Человек восемь тут было, и все они пытались проникнуть в квартиру, обеспечивая там численное преимущество. Однако трое на секунду задержались в дверном проломе, пролазя в дыру, потому как дверь была закрыта и замок ещё держал.

И именно в эту секунду я и зажал спуск, поражая троих тех, кто был у двери, и, взбежав по лестнице, я резко выглянул из-за тел организовавшейся горки лежащих в проломе. И снова зажал спуск. Целясь в проглядывающиеся очертания в дыму комнаты ростовые фигуры, склонившиеся над силуэтом полицейского, очередь прогремела и замолкла, и я откинул разряженный АК, доставая пистолет с глушителем. Вовремя пригибаясь, потому что из комнаты пошла «нашивка» сквозь дым, сквозь пролом, вслепую и, как минимум из двух стволов.

А, с-сука. Поморщился я от того, к чему пожелал воззвать, и снова желудок ошпарило болью, но я поднимал свой ствол, целясь сквозь дверь, сквозь дым, уже зная, где стрелки.

Я выстрелил раз, два, три, четыре, пока в комнате не затихло, и лишь тогда вошёл. Поднимая дымовую шашку, силиконовыми подушечками пальцев я выбросил её в окно, туда, куда вылетела Софи.

Сквозь дым видя валяющегося полицейского с каким-то французским карабином, понимая, что если «ваххабиты» вошли, то, скорее всего, у парня кончились патроны. И, снимая рюкзак, я собирал оружие, запихивая его в сумку за спиной; я отсоединял магазины, потому что с ними не влезло бы всё, а мне нужно было всё.

Порыв сквозняка выдувал дымку, и полицейский вдруг пошевелился как раз тогда, когда я собирался уходить.

И он хрипло, обратился ко мне на французском, — Caporal, les Fritz, je les ai vus — ils sont entrés dans le bâtiment d’en face!

— Не, братух. Дальше сам, — произнёс я в ответ, не понимая чего хочет коп, уходя и перешагивая через тела в проломе двери.

— Поздравляю, Медоед. Теперь ты «капрал», а фритцы засели в соседнем здании! — выдал Тиммейт.

— Я ебал, — выдохнул я, останавливаясь в дверях и подбирая пистолеты тех, кто лёг у двери.

— Я не виноват, что тебе на них везёт. Может, ты как магнит работаешь?

— Какой сейчас год, боец⁈ — спросил я, чтобы удостовериться.

И Тиммейт перевёл мои слова, громко задав этот вопрос на французском.

— Тебя тоже зацепило, капрал? Сейчас 25-е июля… 1918 года, — перевёл мне Тиммейт, и полицейский, шатаясь, шёл за мной через сражённые тела, сжимая перед собой свой карабин без примкнутого магазина.

— Ярополк — два. Твою мать, — выдохнул я.

— Что у тебя с лицом? Они опять использовали газы? — продолжал перевод Тиммейта: это боец Первой мировой увидел мою балаклаву.

Вернувшийся всегда приходит с потерей сознания, всегда дезориентирован, иногда видит то, чего не должно быть. И была бы это Россия, я бы его забрал в любом случае, но оставлять его тут — это верная дурка для героя Первой мировой. Обнулить? Дать задание держать сектор? Кто придёт сюда первым — банды или копы? Вот вопрос. Опять же, отдавать его их спецслужбам, чтобы он потом приехал в Россию убивать наших вернувшихся?..

И как капрал французской армии я скомандовал через Тиммейта:

— За мной, солдат! Тут везде немцы. Делай точно, что я говорю, и у тебя есть шанс остаться живым!

И он кивнул, поправляя на окровавленной голове невидимый никому шлем.

Я бежал вниз, а он бежал за мной; за спиной в рюкзаке бренчало оружие, но затем я и полез с разборки, как мне казалось вначале, местных банд. Как копы оказались «запертыми» и почему в этом здании — меня не волновало. Вспомнит — расскажет, но, помня свой первый день после удара электрошокером в спортивном зале и свою растерянность, мне почему-то иррационально хотелось ему помочь. Убить всегда успею. А кроме того, что значит убить? Помня, что особенности могут быть и вредными, я бы не хотел полжизни провести страдая, пока не найду и не убью обнулителя, или пока не убьют меня.

Мы вышли наружу, и я сел за руль «бэхи». Я видел людей, кто украдкой снимал нас на телефоны, но я был в маске и на мне была силиконовая личина корейца, а за судьбу копа я не опасался.

— Тиммейт, построй маршрут в уединённое место, подальше от банд, и найди квартиру на час-сутки через даркнет, — попросил я.

— Ты говоришь по-русски? — вдруг спросил меня француз садясь в машину. — Я немного учил русский. До того как эти трусы вышли из войны, я уважал русских.

— Ни мира ни войны, — произнёс я, помня высказывания Троцкого и закрывая за него, его дверь. — Как тебя зовут?

— Рядовой Анри Дюран, 94-й пехотный полк, 19-й пехотной дивизии, капрал.

— Сейчас давай без резких «движений». Я скажу тебе такую странную вещь, в которую сложно поверить. Что это за город, как ты считаешь?

— Месье, это Фим, вероятно. Мы за рекой Вель, нам надо ехать южнее, там нет фрицев и наши окопные линии.

— Эта машина похожа на машины твоего времени? — спросил я.

— Нет, шеф.

— Анри, сейчас 2025-й, и это Париж. Ты погиб в 1918-м и оказался тут, в теле полицейского. Вот зеркало. В нём твоё новое лицо. Где-то в карманах под бронежилетом у тебя удостоверение на твоё новое имя. Вы какого-то хера полезли в этот район и закусились с какой-то этнической бандой. Твою напарницу убили, тебя же контузило, и теперь ты тот, кем ты себя помнишь.

— Месье, вы говорите чушь. Такого не бывает!

— Не бывает, но ты тут. Посмотри вокруг, — произнёс я, уже уезжая от места боя.

Я ехал, а Тиммейт уводил меня из района, где воздух наполнялся гулом сирен. И в какой-то момент я поменял машину на каршеринговую, сняв балаклаву и показав вернувшемуся своё новое лицо.

— Капрал, вы японец или вьетнамец? И откуда вы так хорошо говорите по-русски?

— Ты ещё сегодняшних французов не видел, — произнёс я. — А вот и они. Вон, взгляни налево.

И я медленно поехал мимо группки чёрных ребят, которые начали поворачиваться на нас и смотреть очень-очень грозно. В какой-то момент один из чернокожих задрал футболку, показывая мне ствол засунутый в трусы, а другой рукой показал на меня пальцем и изобразил, будто стреляет по мне.

Я лишь улыбнулся и поехал дальше.

— Тиммейт, расскажи Анри историю Франции вкратце после 25 июня 1918 года, — попросил я, пока я вёл машину к квартире, которую нашёл для нас Тиммейт.

В этом было целых два смысла. Первое: если Анри — вернувшийся с полезными особенностями, то он нужен. Ну и мне же где-то надо посмотреть, что я натрофеил у арабов.

До квартиры мы ехали молча, только Тиммейт всё рассказывал и рассказывал. А Анри смотрел в окно на застройку Парижа, на машины, которые уже вскоре перестали его удивлять. Я же просто вёл машину, прокручивая в голове только что пережитое. Живот больше не ныл, я кажется понял, как с этим жить: главное — не желать лишнего.

Квартира, которую нашёл Тиммейт через даркнет, оказалась на чердаке старого дома в IX округе. Французский «уют» по цене однокомнатной в Москве и ключами внутри квартиры на коридорном комоде. Тут была кровать и узкое окно-люкарна, выходящее на серые крыши, туалет и душ, проведённый видимо самолично.

— Месье, тут пахнет так, будто здесь умирали, — произнёс Анри, входя следом за мной.

— Может, и умирали, — бросил я, скидывая рюкзак на деревянный стол.

И я медленно стал вытаскивать оружие, раскладывая его так, чтобы потом определить, что есть что, и подсчитать, сколько у меня патронов. Металл зазвенел о дерево, а после всего этого на стол были положены наркотики, взятые из «бэхи».

— Тиммейт, — я навёл камеру телефона на разложенное оружие. — Опиши, что это за пушки.

В микронаушнике раздался его теперь серьёзный голос:

— «Узи» — два экземпляра. Те самые, что ты подобрал у тех двоих, что выбежали из-за угла. Девятимиллиметровые израильские пистолеты-пулемёты. Только эти, судя по маркировке и износу, не заводские, а кустарная копия — возможно, пакистанский или балканский вариант. Магазины, — Тиммейт сделал паузу, словно принюхиваясь, — две штуки по 25 патронов, калибра 9×19 «Парабеллум».

Я кивнул, перекладывая их в сторону.

— Калашников. АКМ или его китайская копия — по виду «Тип 56». Калибр 7.62×39. Магазин на 30 патронов. Сколько внутри — не знаю, надо считать. Далее пистолеты: твой корейский «Вектор» CP1 — 7 патронов в магазине и в стволе (и ещё один запасной на 12). Потом бразильский Taurus PT92 — там ещё 9 патронов. И три трофейных от арабов, — Тиммейт подсветил экран, выделяя каждый ствол. — Glock 17 — четвёртое поколение. Старый добрый «Макаров» — как у тебя был когда-то. И Zastava M70 по сути тоже АК, сколько внутри патронов — не знаю. Похоже, ты выгреб всё, что не приколочено к полу. Но броня отсутствует как класс, — добавил Тиммейт. — У тебя одна балаклава и два магазина от «Узи». Поздравляю, Медоед. Ты только что обчистил банду голодранцев.

— Мон шер, — вдруг произнёс Анри, сидя на корточках у стены и обхватив голову руками. Голос его дрожал. — Меня ранило, или накрыло газами, и я лежу в госпитале, и меня опоили опиумом!

Я повернулся к нему. В тусклом свете единственной лампы под потолком он выглядел точно призрак — бледный, с расширенными зрачками, с окровавленной головой.

— Анри, — сказал я спокойно. — Посмотри на этот стол. Видишь оружие? Ты такие стволы в своём времени видел?

Он поднял голову, взглянул на разложенное.

— Потому что это не 1918-й, — произнёс я. — Почему ты, например, не рассматриваешь вариант, что ты умер и попал в ад? Ну смотри: президент Франции сейчас, скорее всего, живёт с мужиком, и для Европы это норма. А в Париже — куча беженцев, которые устраивают тут свои порядки. Геи кругом, небинарные всякие.

— Ад? — Анри вдруг хрипло рассмеялся. — Я четыре года был в аду, месье. В окопах. А это… — он обвёл рукой комнату, — это слишком нереально хорошо для Парижа.

— Ну вот, ты уже видишь плюсы. Но есть и хорошие новости, — добавил я.

— Какие же?

— Женщины теперь могут работать, — произнёс я.

— Бред! — выдохнул Анри. — Женщина не создана для работы! Она хранит очаг, растит детей, ждёт мужа с войны! Кто же тогда… — он запнулся, — кто же тогда будет…

— Во-во, в России крали на Патриках именно такую версию и высказывают. Но вот тебе справка. Тиммейт, что там по женскому труду во Франции?

И Тиммейта не надо было просить дважды, — В 1804 году Кодекс Наполеона закрепил полную власть мужа над женой. Замужняя женщина считалась недееспособной и находилась под опекой супруга, который единолично управлял имуществом и детьми. 1907 год: сделали первый шаг к финансовой свободе — жена получила право забирать себе заработанную плату, но формально муж мог ей это запретить. 1914–1918: во время Первой мировой войны женщины массово заменили ушедших на фронт мужчин на заводах (например, в металлургии их доля достигла 30%). Однако работодатели платили женщинам на 15–20% меньше за ту же работу, считая их доход «второстепенным».

— В смысле Первой мировой? Была ещё и Вторая? — повысил тон Анри.

— Тиммейт, закончи экскурс. Про Вторую мировую и вашу победоносную французскую операцию ты сам потом посмотришь видео или почитаешь.

Анри замолчал. А я взглянул на него.

— Геи, беженцы, мы… — прошептал он. — Мы там, в траншеях… мы не знали. Четыре года. Четыре года я убивал и видел, как умирают мои товарищи. А дома… женщины вставали за станки. Они заменили нас. А мы вернёмся, и что? Они скажут нам «merci, мы сами теперь»? Чем же теперь мужчина отличается от женщины?

— Членом? — предположил я.

Анри посмотрел на меня.

— Месье, вы правда считаете, что это не галлюцинация от опиума после удушения фосгеном?

— Наркотик сейчас тоже другой, — произнёс я, смотря на свёртки с кристаллами, и вдруг у меня в кармане завибрировал телефон. — О, мне звонят. Погоди-ка.

— Медоед! — произнёс Енот. — У нас проблема. Будет два тайника, курьер в первом положил только базовый набор.

— Брат, смотри, что у меня есть? — и я показал ему стол с оружием.

— Откуда⁈ — спросил он.

— Там банда одна копов прижала, я вмешался аккуратно и затрофеил. И вот ещё что, — с этими словами я навел камеру на Анри. — Анри, скажи ещё раз, кто ты и откуда. А главное, Енот, у меня есть идея одна для Дяди Миши, но ты сразу меня отбитым не называй, ладно?