Но одно меня не могло оставить в покое. Машины, которые использует доктор Ли для штурмов, они какие-то простые. Да, они бегают, они стреляют, но они всё же отстают по интеллекту от робота Ван Юя и робота Оссоки. Кратко: те просто силиконовые и бегающие, эти же — вообще не отличимые от живых.

Я отложил сотовый, ещё раз умыл лицо. Последний бой с машиной дался мне тяжелее обычного. Почему? Сиськи. Симпатичная тварь, как креветка-богомол — удар клешнями которой сравним с выстрелом из пистолета. Скорость конечностей во время удара составляет 23 м/с, а это около 83 км/ч. А ускорение бестии сравнимо с ускорением пули, выпущенной из пистолета 22-го калибра.

Откуда я это знаю? Рандомный, то есть случайный, факт о животном, которое в России почти не встречается. Утром — мухи и жуки-плавунцы, вечером — креветки. Такое ощущение, что пока я работаю, мой мозг втихоря смотрит «В мире животных» с Дроздовым или Animal Planet. И, слыша, как делегация китайцев утащила робота из моего номера, я уже хотел выйти, но в дверь туалета постучали.

Я открыл. Передо мной стоял Ван Юй в белом халате и очках.

На секунду мне захотелось пробить эту машину насквозь и вырвать его литий-ионные батареи из грудины, чтобы отдать их лично тому, кто его запрограммировал, со словами: «Переделывай!»

— Что, тебя уже починили? — спросил я.

— Простите за Оссоку. Я, Ван Юй, я их обоих разработал, — произнёс он и чуть поклонился.

— Ты, наверное, очень умный человек, — констатировал я. — Но сегодня приди домой и открой шампанское, потому что ты только что родился. Я тебя чуть не убил.

— О-о-о, — поднял он брови и раскрыл широко свои глаза. — Простите, я забыл, что вы ещё в боевой фазе, — произнёс он.

И тут моя рука рванула к его штанине, схватила его за яйца и чуть скрутила.

— Приятно тебе сейчас, скажи, а? — произнёс голос Сидорова.

Мимолётное видение показалось мне яркой картинкой и затухло, а я так и стоял перед Ван Юем, не сделав и шага, не сказав и слова.

— Это называется адреналиновый фактор, — произнёс я, выходя из туалета и направляясь к холодильнику. — Мартини?

— Простите, мистер Калинин, но у нас не пьют. Сахар и алкоголь признаны вредными продуктами и запрещены.

— У вас это где — в вашем институте робототехники?

— В великом Китае, который грядёт!

На этих словах я вздохнул, наливая себе стакан. Меня убьёт не алкоголь. Я даже точно знаю — что не алкоголь.

— Когда грядёт твой великий Китай?

— 2133 год. Через десять лет после победы над Альянсом Запада установится великий мир. Больше я не могу сказать, потому что это может повлиять на будущее, где наши страны объединятся в единое правительство Земли.

— Так ты вернувшийся…

— К сожалению, — кивнул он.

— Почему твои роботы такие разные? Оссока и Ван Юй — и то, что испытывает доктор Ли.

— Потому что этих двух сделал я, а остальных — ваши современники.

— Как ты умудрился? Это же знания, аккумулированные цивилизацией за плюс сотню лет, — спросил я.

— Я был уже создан в касте учёных. Мой разум был заточен на это.

— Каста учёных? — спросил я.

— Воины, строители, лечители, землепашцы, учёные. Я из ветки робототехников. Мне было просто создать машину, но я не имел доступа к её наполнению — пришлось создавать всё с нуля. Именно мне принадлежит методика и аппаратура копирования поведения с биологического референса. С вас — в нашем случае.

— Почему вы пришли к кастам в вашем великом Китае?

— Касты — это специализация. Под эту специализацию затачиваются навыки и предрасположенности. Они и закладываются с самого зачатия.

— Кем они закладываются с зачатия? — спросил я, отпивая. Передо мной был очередной Осьминог, только без камней и золотых нитей.

— Я не могу этого сказать, потому что это может повлиять на будущее нашего счастливого мира.

— Какая форма правления у счастливого великого мира?

— Простите, мистер Калинин, я этого тоже не могу сказать, — произнёс он и снова поклонился.

— У меня был товарищ боевой из примерно твоего времени, чуть раньше. Пришлось его убить — он грезил о кибернетической анархии. Вот он как раз шарил за программирование машин.

— Я изучал его дело. Он был из эры хаоса, хоть и безусловный герой великой войны. Кибер-анархия не показала себя эффективной, потому что люди слишком эмоциональны и стремятся к саморазрушению. Люди моего времени это победили.

— И ты не можешь рассказать — как?

— Не могу, — покачал головой Ван Юй.

— Прости, я запутался. Напомни мне ещё раз цель твоего визита, — уточнил я, потому что этот разговор начинал утомлять.

— Я хотел извиниться за Оссоку и Ван Юя. Это я тестирую разные манеры боя. Оссока учится на примере антигероев из ваших боевиков и компьютерных игр, а Ван Юй — у тебя.

— Хорошо. Захват за яйца — она где выучила?

— В интернете. У вас есть много видео, где один мужчина в камуфляже и тельняшке художественно показывает, как хватать людей за яйца, на других мужиках показывает. Вбейте в сети «захват за яйца» — видео.

— Да, я уже посмотрел. Ну ладно. Спасибо за диалог, — произнёс я.

— Прошу прощения, что утомляю вас. Завтра вы не могли бы ещё поработать с Ван Юем — бой против резинового ножа? У него сегодня что-то не получилось.

— Хорошо. Давайте завтра поработаем после учений с доктором Ли.

Он ещё раз поклонился и покинул мой номер. А я закрыл за ним дверь. И, вернувшись в туалет, вытащил Тиммейта из сейфа за полотенцами и халатами и вбил на своём сотовом текстом:

«У них в Китае есть своя программа по вернувшимся, которую они нам не показывают. А хотят, чтобы мы их роботов обучали».

— Правильно, что не говоришь голосом, — произнёс у меня в наушнике Тиммейт. — А китайцы — хитры, мудры и скрытны.

«Скоро еду, похоже, в Тибет. Не знаю пока зачем. Но знаешь, что странное? Я стал разбираться в биологии».

— Этому у меня объяснений нет, — произнёс он.

И наше общение с ним закончилось. А остаток вечера я провёл на балконе, смотря на город и попивая сладковатый, дающий ощущение тягучести киселя напиток.

А потом пришли девчонки. Я старался быть дружелюбным, но они сразу увидели, что у меня покарябанное лицо, и пошли на ресепшен за аптечкой и антисептиками. Ира даже спросила — не ногтями ли это сделано? И я честно ответил, что да, это ногти, и сегодня я учил смешанную группу рукопашному бою. Вечер был как вечер.

А на завтра я снова тренировался с роботами. По прибытию в отель дрался в лифте с Ван Юем, отобрав у него резиновый нож и ткнув его в горло. Резюмировав, что он умер. И тот снова завис, что пришлось команде техников его спасать.

И вот наступили выходные — и нас повезли в Тибет. В субботу, в пять утра, без объявления войны нас посадили в чёрный микроавтобус с тонированными стёклами. А как только мы сели Ира задремала, привалившись к моему плечу, Лера же сидела спереди, рядом с водителем, и взирала на утренний Пекин не найдётся ли там человека мужского пола, которого можно было бы трахнуть, унизить, или убить. Её профдеформация приняла странную степень бытия, а кто останется прежним после всего через что проходит ликвидатор.

У аэропорта нас встретили людьми в зелёной форме, которые проводили нашу делегацию из двух убийц и писательницы женских любовных романов, через отдельный вход, даже не попросив документы. «VIP-терминал для друзей Китая», — пояснил сопровождающий с вежливой улыбкой.

Самолёт оказался небольшим, но бизнес-класса. Кожаные кресла и расстояние между рядами позволяло вытянуть ноги. Ира сразу уткнулась в иллюминатор, а Лера достала книжку с твёрдым переплётом в мягкой обложке.

— Лер, что читаешь? — спросил я.

— Про маньяка одного. Отдыхаю, — ответила она, не отрывая глаз от страницы.

И вот уже Пекин плыл под нами серыми квадратами, будто большая электронная плата, и я закрыл глаза и даже мне удалось уснуть, но через три часа объявили снижение.

Аэропорт города Лхасы представлял из себя бетонную площадку в окружении гор и бурной реки с одной стороны. И мы выходили по трапу прямо на лётное поле. Вокруг пространство заливало солнце, а воздух был холодный и разреженный. Я сделал вдох — и понял, что его тут мало будто лёгкие сжались до размера кулака. Вот они условия высокогорья.

— Ой, — сказала Ира, выходя следом. — Голова кружится.

— Высотная болезнь, — бросила Лера, поддерживая её под локоть. — Организм не привык к четырём тысячам метров. Дыши чаще, но неглубоко.

На земле нас встречали двое — мужчина азиат в тёмном костюме с наушником в ухе и девушка тоже как ни странно азиатка в белой куртке. Они улыбались и поклонившись, забрали багаж и повели нас к машинам. Это была колонна из трёх чёрных внедорожников с затемнёнными стёклами.

— Куда едем? — спросил я.

— В монастырь, — ответила девушка на хорошем русском. — Там вас ждут.

Дорога вилась серпантином вдоль обрывов. С одной стороны — скала, с другой — пропасть, на дне которой бесилась река. Ира сидела бледная, но было видно, что она держалась. Китайцы развлекали её тут как могли, хотя были не обязаны. Лера же гладила её по рукаву и шептала что-то успокаивающее. Я смотрел в окно и думал: «Ну вот я и в Тибете». Хотя горные реки и сами горы не несли в мою жизнь ничего хорошего еще с Афгана.

Сам монастырь появился внезапно — красные стены на фоне серых скал, золотые крыши да блестящие на них солнце. Вокруг же никого не было.

Машины остановились у массивных деревянных ворот. И они открылись выпустив бритого человека в бордовых одеждах, и со спокойным и умиротворённым лицом. Человек поклонился и жестом пригласил внутрь.

— Ир, как ты? — спросил я, беря супругу за руку.

— Жить буду, — выдавила она улыбку, — Со мной же согласовывали этот маршрут, я очень хотела всё это посмотреть.

Мы вошли внутрь. А двое монахов закрыли за нами дверь, что с глухим стуком, отозвавшись эхом под высокими сводами. Двор оказался больше, чем казалось снаружи. Посередине стояла каменная чаша с дымящимися благовониями, по бокам — галереи с деревянными колоннами, резными и тёмными от времени. Где-то в глубине монотонно гудели монахи совершая то ли молитву, то ли медитацию.

Ира оглядывалась по сторонам, как ребёнок в зоопарке. Лера держалась чуть позади, на полшага справа.

Из тени арки слева выступили двое. Красные монашеские одеяния, как и у всех тут, от плеча до пят. Головы тоже были бритые, а лица дружелюбные но более не выражающие ничего.

Они поклонились синхронно, будто тренировались годами.

— Для девушек у нас программа культурная, — произнёс тот что был повыше на чистом русском, даже без акцента. — Мы покажем священные тексты, древние манускрипты, ступы с реликвиями великих лам. Расскажем историю этого места. Вы сможете прикоснуться к тому, что веками хранили эти стены. Вас ждут: Молитвенные барабаны, которым тысяча лет. Фрески, которые помнят времена, когда Россия ещё не была империей. И, если захотите, беседа с нашим ламой о тибетской медицине и устройстве сознания. Говорят, вы психолог, госпожа Калинина. Вам будет интересно.

Ира глянула на меня. И я кивнул — мол, иди, для тебя рассветы и туманы.

— А для мужчины — другая программа, — добавил высокий, глядя мне прямо в глаза.

Я почему-то знал, что так будет. С того самого момента, как мы сели в самолёт, где-то в глубине сознания сидела уверенность, что это не просто экскурсия, а снова какая-то работа.

Как в анекдоте «Сара, мы взяли эту порно-касету на 24 часа и будем смотреть её 24 часа!», А хуже врагов могут быть только слишком навязчивые друзья.

— Ведите, — произнёс я.

Ира приблизилась и чмокнула меня в щёку.

— Мы с Лерой хорошо отдохнём, — произнесла она. — А ты… ты там тоже, постарайся отдохнуть.

— Постараюсь, — усмехнулся я.

Лера взяв Иру под ручку, пошли за красными одеяниями в правую галерею. А я пошёл налево, за таким же красным. Коридор вился петлями, поднимался куда-то вверх, и через пять минут я вышел на небольшую площадку перед деревянной дверью, окованной медными полосами. Тут чем-то пахло и я на какого-то хера знал, что это был сандал — род тропических вечнозеленых деревьев, сердцевина которых обладает высоким содержанием эфирного масла.

Тот кто меня вёл отварил мне дверь, что открылась беззвучно. Впуская меня в полумрак помещения, где горели свечи, много — десятки, а может, сотни. Комната оказалась круглой, с высоким куполом, расписанным мандалами. А посередине, на циновке, сидел человек.

На нём было жёлтое одеяние. Жёлтое из плотной ткани. Лицо у мужчины было монгольское или китайское, трудно сказать. Глаза у него были светлые, почти бесцветные и смотрели спокойно, будто видели меня насквозь. Руки же лежали на коленях, открытыми ладонями вверх.

— Мне сказали, что придёт человек и великий воин, — произнёс он низким, чуть хрипловатым голосом. — И у него будут вопросы.

Я обернулся, но никого, кроме себя и его, тут не видел. Даже тот, кто сопровождал меня, ушёл, закрыв дверь.

— А пришёл только я. Кто ты? — спросил я свой первый вопрос.

— Меня зовут Тенцин Гьяцо, — представился жёлтый монах. — Я хранитель восточных врат. Но тебе это имя ничего не скажет. В прошлой жизни меня называли Цин-ши-хуанди.

— Зачем я тут? — спросил я, потому что его имена мне ничего не говорили.

— Ты пришёл спросить, кто ты. Но ты не спрашиваешь. Ты пришёл спросить, зачем ты здесь, в этом теле, в этом времени. И я отвечу.

Он поднялся одним движением — плавно, без усилий, как поднимается дым.

— Но прежде чем я начну с тобой говорить, я должен убедиться, что ты тот, кем тебя представляют.

— Слушай, друг. Давай я начну говорить. Я в вашей стране, чтобы учить тех, кого мне даст ваше правительство. Я прекрасно знаю, кто я. Но вот в данный момент я не понимаю, зачем я тут, какая цель наших и ваших в моём тут присутствии. Нет, то, что жену мою развлекаете — это вам больше спасибо, она заслужила. Но со мной давай поконкретнее, а то я не понимаю.

— Ты молод. Слишком молод. Я не смогу говорить с тобой. Оставь это место, — произнёс Цин-ши-хуанди.

И окованная железом дверь распахнулась с треском, ударившись о внешние стены.

— Хорошего дня. Не простынь тут у тебя, сквозняки вон какие, — произнёс я, кивнув на дверь и направился вон.

И только я покинул келью — а что это ещё было такое? Зал для человека, который считает себя императором? — я, наверное, должен был проявить больше уважения. Я обернулся, но двери уже закрывались. Я протянул руку, чтобы взять за ручку, но одёрнул — потому что та оказалась слишком горячей.

Немыслимо, — подумал я.

И, наклонившись к ней лицом, чуть-чуть поплевал на неё, как на старый утюг, которым иногда приходилось гладить форменную одежду. Но капли моей слюны не испарились и не зашипели. Ручка не была горячей, вернее была горячей лишь для ладоней.

— Что за чёрт?

— Спасибо, что пришёл и всего лишь орошаешь слюной ручку двери. Наверное, у вашего народа так принято, — прозвучало сзади.

Я обернулся. Передо мной стоял худощавый паренёк. На нём было чешуйчатое железное одеяние с красным подбоем, на голове чёрные волосы были собраны в хвост, а горло закрыто каким-то тёмным платком. На ногах — кожаная обувь, как для борьбы, только такое ощущение, что самошитая.

Он плюнул на свою ладонь и протянул мне её в качестве инструмента для рукопожатия.

— Я Сюй Фэн, — улыбнулся он.

— У нас так не принято, Суй Фен. Просто ручка горячая, — произнёс я, не принимая рукопожатия.

— Но если дверь закрыта, значит, внутри тебя не ждут, да?

— Если меня не ждут, почему бы не оставить меня в покое и не дать отдохнуть два выходных? — спросил я.

— Что, а в России уже всё в порядке? — спросил меня Фэн.

— Нет, но…

— Как же ты будешь отдыхать, когда на твоей Родине всё не в порядке?

— Я не сказал, что всё не в порядке. Я сказал, что в порядке не всё.

— А есть ли разница, когда что-то не в порядке? Есть ли порядок во всём? — продолжил мне морочить мозги улыбчивый китаец.

— Суй свой Фен, куда хочешь, но я пошёл в автобус, — произнёс я.

— С тобой не стал говорить император. Значит, с тобой буду говорить я, — произнёс Сюй Фэн и развернул меня к себе лицом за локоть, с рвением и тягой, достойной его возраста.

Он был молод, лет до тридцати, и улыбался, смотря на меня снисходительной улыбкой. А где тут ближайшая стоматология? Потому что для такой жизненной позиции у него должно быть зубов раза в три больше чем у него есть.