После той ночи, когда я вытаскивала серебряный осколок из его плеча, что-то изменилось. Не только между нами — во мне самой. Я перестала бояться его золотых глаз. Перестала вздрагивать от его низкого голоса. Я поняла: под маской ледяного надзирателя скрывается человек — раненый, одинокий, отчаянно нуждающийся в тепле.

Но признаться в этом даже себе было страшно.

Мы встретились на следующий день после полнолуния. Не в кабинете 403 — в его апартаментах. Вадим сказал, что там безопаснее: меньше вероятности, что нас подслушают.

Я сидела на диване, он — в кресле напротив. Между нами стоял столик с остывшим чаем. Шторы были задёрнуты, но сквозь щель пробивался солнечный свет — спокойный, почти ласковый.

— Ты хотел меня кое-чему научить? — спросила я, чтобы нарушить тишину.

— Да. Но сначала я должен рассказать тебе кое-что важное. — Он отодвинул чашку и посмотрел мне прямо в глаза. — То, что я скрывал всё это время.

— Я слушаю.

Он вздохнул, провёл рукой по волосам — жест, который я уже начала узнавать. Он делал так, когда собирался сказать что-то трудное.

— Виктория, на тебя охотятся.

— Я знаю. Руслан и его стая.

— Не только Руслан. Есть ещё кое-кто. Более опасный. — Он наклонился вперёд, понизив голос. — «Охотничий круг». Группа сепаратистов-оборотней, которые отделились от основных стай несколько лет назад. Они считают, что оборотни должны править миром, а люди — быть их рабами. И они ищут способы усилиться.

— И при чём здесь я?

— Твои эмоции, — сказал Вадим. — Перевёртыши обладают уникальной способностью: их эмоциональная аура может влиять на оборотней. Усиливать их агрессию, подавлять волю, превращать в послушных солдат. «Охотничий круг» хочет использовать тебя как оружие. Если они получат контроль над тобой, они смогут подчинить себе другие стаи. Начнётся война.

У меня пересохло во рту.

— Ты хочешь сказать, я — бомба замедленного действия?

— Вроде того. — Он не улыбнулся. — Поэтому так важно, чтобы ты научилась контролировать себя. И чтобы никто не узнал, кто ты на самом деле.

— Как я могу скрыть свою сущность? Она же просыпается. Рано или поздно все увидят.

— Есть способ. — Он помолчал. — Ты должна стать парой хранителя. В глазах стаи — моей парой.

— Что? — Я уставилась на него. — Ты предлагаешь мне притворяться твоей девушкой?

— Не девушкой. Парой. Для оборотней это больше, чем романтические отношения. Это союз, скреплённый магией. Если ты будешь считаться моей парой, другие оборотни не посмеют на тебя напасть. Это неприкосновенность.

— А если я откажусь?

— Тогда тебе придётся скрываться до конца жизни. Или уехать из города, из страны, постоянно менять имена. «Охотничий круг» не остановится. Они найдут тебя. У них есть свои информаторы, свои следопыты.

Я сжала кулаки.

— Ты предлагаешь мне играть роль твоей пары. Притворяться, что мы вместе. Сколько?

— Пока не научишься контролировать себя настолько, что сможешь защититься сама. Год, может, два.

— И что входит в эту роль? Мы должны целоваться? Спать вместе?

Вадим поморщился.

— Целоваться — нет. Достаточно быть рядом, держаться за руки, иногда обниматься. Для оборотней физический контакт — важная часть партнёрства. Но ничего большего не потребуется.

— А если я влюблюсь в тебя по-настоящему? — спросила я, и сама удивилась своей дерзости.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Этого я и боюсь больше всего.

Я думала над его предложением несколько дней.

Алина, когда я рассказала ей (выборочно, опустив детали про «Охотничий круг» и магию), заявила, что это гениальный план.

— Ты будешь притворяться его девушкой, — сказала она, жуя печенье. — Он — красивый, сильный, загадочный. Ты — красивая, умная, талантливая. Идеальная пара.

— Это не игра, Алин. Это вопрос жизни и смерти.

— Тем более. Притворяться легче, когда на кону жизнь.

— А если я не смогу? Если почувствую что-то настоящее?

— Тогда, — Алина пожала плечами, — разве это будет плохо? Он тебе нравится. Ты ему нравишься. Почему бы и нет?

— Потому что он — оборотень. Потому что я — перевёртыш. Потому что наши отношения могут разрушить нас обоих.

— Или спасти, — философски заметила Алина.

Я не нашлась, что ответить.

В пятницу я пришла к Вадиму с ответом.

— Я согласна, — сказала я, стоя на пороге его апартаментов. — Но с условиями.

Он отступил, пропуская меня внутрь.

— Какими?

— Первое: никакой романтики. Никаких намёков, никаких двусмысленностей. Мы — партнёры, а не любовники.

— Согласен.

— Второе: ты не будешь мной командовать. Вне публики мы равны. Ты не мой преподаватель, не мой хранитель. Ты — мой союзник.

— Согласен.

— Третье: если я почувствую, что это заходит слишком далеко, я имею право отступить. Ты не будешь меня удерживать.

Он помолчал.

— Согласен. Но и у меня есть условие.

— Какое?

— Ты не будешь скрывать от меня свои чувства. Если тебе станет страшно, больно, тревожно — ты скажешь мне. Враньё разрушит нашу связь быстрее, чем любая опасность.

Я кивнула.

— Договорились.

Он протянул руку. Я пожала её — официально, по-деловому.

— Тогда начнём, — сказал он. — Сегодня вечером у нас первая «примерка».

— Какого?

— Сходим в кафе. Я покажу тебя своим… знакомым. Оборотням, которые работают в университете. Они должны поверить, что мы — пара.

— А если не поверят?

— Тогда нам придётся убедительнее играть.

Я сглотнула.

— Хорошо.

Кафе, куда привёл меня Вадим, называлось «Лесная сказка». Оно находилось на окраине города, в старом здании с резными наличниками. Внутри было темно, пахло деревом и можжевельником, играла негромкая музыка.

— Здесь собираются свои, — пояснил Вадим, открывая передо мной дверь. — Оборотни, полукровки, иногда люди, которые знают тайну. Не бойся.

— Я и не боюсь, — соврала я.

За столиками сидели обычные люди — никто не скалился, не рычал, не сверкал золотыми глазами. Только взгляды были цепкими, изучающими. Когда мы вошли, несколько пар глаз уставились на нас.

Вадим взял меня за руку. Его ладонь была горячей, пальцы сжали мои — не больно, но уверенно.

— Улыбайся, — прошептал он. — Как будто мы голубки.

Я изобразила улыбку — надеюсь, убедительную.

Мы подошли к столику, где сидел мужчина лет сорока с сединой в волосах и женщина с короткой стрижкой, похожая на бойца.

— Фролов, — мужчина кивнул. — А это, видимо, та самая?

— Виктория, — представил Вадим. — Моя пара.

Женщина присвистнула.

— Не ожидала. Ты всегда говорил, что пары — это слабость.

— Обстоятельства изменились, — сухо ответил Вадим.

Мы сели. Я чувствовала на себе взгляды — оценивающие, подозрительные. Вадим не отпускал мою руку, и я благодарила его за это. Его тепло передавалось мне, успокаивало.

— Ты человек? — спросила женщина, глядя на меня в упор.

— Да, — ответила я.

— И ты не боишься его? Ночью полнолуния?

— Он неопасен, — сказала я. — По крайней мере, для меня.

Мужчина рассмеялся.

— Слышишь, Фролов? Твоя пара тебя защищает. Редкость.

Вечер прошёл на удивление мирно. Мы пили чай, ели пирожные, разговаривали о погоде, об искусстве, об университете. Я старалась держаться естественно — не слишком близко, но и не слишком далеко. Когда Вадим смеялся над чьей-то шуткой, я смеялась вместе с ним. Когда он клал руку на спинку моего стула, я не отодвигалась.

К концу вечера я поймала себя на мысли, что мне это даже нравится. Быть рядом с ним. Чувствовать его присутствие. Знать, что он — на моей стороне.

В машине по дороге домой я спросила:

— Как я выглядела?

— Убедительно, — ответил он. — Даже слишком.

— Это плохо?

— Нет. Это значит, у нас получится.

Он остановил машину у общежития. Я уже открыла дверь, когда он сказал:

— Виктория.

Я обернулась.

— Спасибо. За сегодня.

— Не за что.

Я вышла, и он уехал. В комнате меня ждала Алина с пакетом чипсов и горящими глазами.

— Ну? — спросила она. — Как прошло?

— Как на первом свидании, — усмехнулась я. — Только вместо цветов — угроза разоблачения.

— Романтика, — хмыкнула Алина.

Через два дня Вадим пригласил меня «на репетицию».

— Мы должны привыкнуть друг к другу, — сказал он по телефону. — На публике выглядеть естественно. Приходи сегодня вечером ко мне. Приготовим ужин.

— Ты умеешь готовить?

— Нет. А ты?

— Умею.

— Вот и отлично.

В шесть вечера я стояла у двери его апартаментов. На мне были простые джинсы и свитер, волосы распущены. Я решила не краситься — в конце концов, мы не на свидание идём.

Вадим открыл дверь. Он был в домашнем — тёмные спортивные штаны, серая футболка, босиком. Выглядел… обычно. Уютно почти.

— Заходи, — сказал он, отступая.

Я вошла и огляделась.

Я уже была в его апартаментах, но тогда мне было не до интерьера. Сейчас я рассмотрела их внимательно.

Большая комната, разделённая на зоны. Диван, два кресла, журнальный столик. Книжные стеллажи от пола до потолка — книги, папки, какие-то коробки. В углу — тренажёры: турник, гантели, скамья для жима. На стенах — никаких картин, никаких фотографий. Ничего личного.

— У тебя пусто, — сказала я. — Как в казарме.

— Я не люблю захламлять пространство, — ответил он.

— Это не захламление. Это жизнь. Фотографии, сувениры, безделушки. У тебя ничего этого нет.

Он пожал плечами.

— Я мало времени провожу дома.

Или мало живёшь, подумала я. Но не сказала вслух.

— Показывай кухню, — сказала я вместо этого.

Кухня оказалась крошечной — плита, раковина, холодильник, шкафчик с посудой. В холодильнике — яйца, молоко, сыр, помидоры, замороженное мясо. В шкафчике — макароны, крупы, банка кофе.

— Ты живёшь как студент, — заметила я.

— Я и есть почти студент, — усмехнулся он. — Только диплом защитил.

— Давно?

— Десять лет назад.

Я не стала спрашивать, что было потом. Я и так знала — Ирина, изгнание, одиночество.

— Будем готовить пасту с томатным соусом, — решила я. — Лук, чеснок, помидоры, базилик — у тебя есть базилик?

— Нет.

— Купим в следующий раз.

Я достала продукты, налила в кастрюлю воду, поставила на огонь. Вадим стоял рядом, не зная, чем помочь.

— Можешь порезать лук, — сказала я, протягивая ему нож.

— Я не умею.

— Сейчас научу.

Я встала рядом с ним, взяла его руку с ножом, направила на лук.

— Режь тонкими полукольцами. Не спеши. Держи пальцы вот так, чтобы не порезаться.

Он посмотрел на меня с удивлением.

— Ты серьёзно учишь меня готовить?

— А что? Сам сказал, что мы должны привыкнуть друг к другу. Что может быть естественнее, чем готовить вместе?

Он усмехнулся — непривычно тепло, почти по-домашнему — и начал резать лук. Получалось коряво, но он старался.

Я занялась соусом. Обжарила лук, добавила чеснок, помидоры, специи. Запах разошёлся по всей квартире — вкусный, уютный.

Вадим закончил с луком и стоял, наблюдая за моими движениями.

— Ты хорошо готовишь, — сказал он.

— Это база. Мама научила.

— Твоя мама — человек?

— Да. Обычный человек. Она не знает, кто я.

— Ты боишься ей рассказать?

— Боюсь. Она не поймёт. Решит, что я сошла с ума.

Вадим молчал.

— А твои родители? — спросила я. — Они знают о тебе?

— Их нет, — коротко ответил он. — Умерли много лет назад.

— Прости.

— Не за что.

Мы помолчали. Паста сварилась, я слила воду, смешала с соусом. Разложила по тарелкам, поставила на маленький обеденный стол.

— Садись, — сказала я.

Вадим сел, взял вилку, попробовал.

— Вкусно, — сказал он. — Спасибо.

— Пожалуйста.

Мы ели в тишине. Не тягостной, а скорее уютной. Впервые я чувствовала себя в его доме… как дома.

Когда тарелки опустели, я встала, чтобы помыть посуду. Он встал следом, чтобы помочь. Мы оказались рядом у раковины. Я взяла тарелку, он — полотенце.

Наши руки встретились.

Я почувствовала его тепло — знакомое, уже почти родное. Он не отодвинулся, я — тоже.

— Давно никто не кормил меня по-человечески, — тихо сказал он.

Я подняла глаза. Он смотрел на меня — не холодно, не отстранённо, а… грустно? Тоскливо?

— Ты одинок, — сказала я. Это была не догадка, утверждение.

— Да, — признался он. — Наверное.

— Вадим…

— Не надо меня жалеть, — перебил он. — Я заслужил это одиночество. Я многое сделал. Многое не сделал. Ира…

— Ты не виноват в её смерти, — сказала я.

— Виноват. Я ослабил контроль. Привязался. И из-за этого потерял её.

— Ты не потерял её из-за привязанности. Ты потерял её, потому что враги были сильнее. Привязанность тут ни при чём.

Он покачал головой.

— Тебе легко говорить.

— Мне не легко. Но я не позволю тебе винить себя за то, что ты живёшь и чувствуешь.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом сказал:

— Ты очень похожа на неё. Такой же огонь в глазах.

— Я не Ирина, — напомнила я.

— Знаю. Ты сильнее.

Он убрал руку, продолжая вытирать тарелку. Я занялась следующей.

— Мы справимся, — сказала я, чтобы разрядить обстановку. — Вдвоём.

— Вдвоём, — эхом отозвался он.

После ужина мы сидели на диване, смотрели какой-то старый фильм — он выбрал «Касабланку». Я не спрашивала почему.

— Это история о любви и долге, — пояснил он. — О том, как человек выбирает между чувствами и ответственностью.

— И что он выбирает?

— Долг.

— Грустно.

— Такова жизнь.

Мы смотрели кино почти молча. Иногда он комментировал — «неправдоподобно», «актёр переигрывает». Я не спорила.

Когда фильм закончился, я собралась уходить.

— Останься, — неожиданно сказал он. — Диван удобный, я постелю.

— Вадим…

— Не бойся. Я не трону тебя. Рядом с тобой я лучше сплю. И ты — тоже. Я чувствую.

Я заколебалась. Он был прав — после тех ночей, что я провела в его апартаментах, я просыпалась отдохнувшей, без царапин на стенах.

— Хорошо, — согласилась я. — Но только сегодня.

Он постелил мне на диване — свежее бельё, тёплое одеяло, подушка с лавандовым запахом. Себе постелил на полу, рядом.

— Зачем ты на полу? — спросила я.

— Так я ближе. И смогу защитить, если что.

— От чего?

— От всего.

Я хотела сказать, что он слишком драматизирует, но промолчала. В комнате стало тихо. Только дыхание — его и моё.

— Спокойной ночи, Виктория, — сказал он.

— Спокойной ночи, Вадим.

Я закрыла глаза. Внутренний зверь свернулся клубком и уснул.

Утром я проснулась от запаха кофе.

Вадим стоял у плиты, пытаясь сварить кофе в турке. Получалось у него плохо — кофе убегал, заливал конфорку.

— Дай я, — сказала я, подходя.

— Не надо, я сам.

— Ты не умеешь.

— Научусь.

Я стояла рядом, наблюдая, как он возится с туркой. В домашних штанах, лохматый, сонный — он выглядел почти по-человечески. Уютно.

— Держи, — он протянул мне кружку с обжигающе горячим напитком.

Я сделала глоток. Кофе был горьким, слишком крепким, но я не стала жаловаться.

— Спасибо.

— Не за что.

Мы сели за стол. Завтракали молча — он пил кофе, я смотрела в окно.

— Сегодня у нас пара, — сказала я. — Ты будешь вести себя как обычно?

— Как обычно — это как?

— Холодно. Отстранённо.

— А как нужно?

— Не знаю. Может, чуть теплее?

Он задумался.

— Если я изменю поведение, это заметят. Лучше пока оставить всё как есть. На людях мы преподаватель и студентка. И только наедине — партнёры.

— Договорились.

Я собрала вещи и пошла к выходу.

— Виктория, — окликнул он.

Я обернулась.

— Спасибо за вчерашний ужин.

— Пожалуйста.

— И за то, что осталась.

— Пожалуйста, — повторила я.

Он улыбнулся — той самой тёплой улыбкой, которую я видела впервые. Она изменила его лицо — сделала моложе, человечнее.

— Иди, — сказал он. — Увидимся на паре.

Я вышла, чувствуя, как внутри разливается что-то новое, тёплое, пугающе приятное.

Это была та самая оттепель, о которой говорилось в плане.

Вернувшись в общежитие, я застала Алину за сбором вещей.

— Ты где была? — спросила она, даже не подняв головы.

— У Фролова.

— Опять?

— Мы репетировали.

Алина отложила свитер и посмотрела на меня.

— Вика, я не хочу лезть в твои дела, но ты спишь у него дома. Готовишь ему ужин. Пьёшь кофе по утрам. Это уже не притворство.

— Притворство, — ответила я, но в голосе не было уверенности.

— Ага. И ты сама в это веришь?

Я промолчала.

— Я тебя предупреждала, — вздохнула Алина. — Игра в любовь быстро становится настоящей.

— У нас нет любви. У нас сделка.

— Конечно. — Она усмехнулась. — Поэтому ты так светишься, когда говоришь о нём.

Я посмотрела в зеркало. Мои глаза блестели, на лице играл румянец. Я выглядела… счастливой.

Чёрт.

Неужели она права?

На паре Вадим вёл себя как обычно — холодно, отстранённо, профессионально. Он не смотрел в мою сторону, не вызывал к доске, не задавал вопросов. Я сидела на задней парте, сжимала ручку и пыталась не думать о том, как он пахнет кофе по утрам.

После пары он задержал меня.

— Зайди вечером, — сказал он тихо, чтобы никто не слышал. — Продолжим.

— Хорошо.

Алина ждала в коридоре.

— Что он сказал?

— Приходи вечером.

— Ого. Свидание?

— Не свидание. Занятие.

— Ну-ну.

Я толкнула её локтем.

— Отстань.

Но внутри всё пело.

Вечером я снова была у него. Мы сидели на диване, обсуждали план защиты на случай нападения «Охотничьего круга».

— Если они попытаются тебя похитить, я должен быть рядом, — говорил Вадим. — Не уходи одна в тёмное время суток. Не задерживайся в библиотеке. И носи с собой это.

Он протянул мне маленькую баночку.

— Что это?

— Вольфрам. Металл, который тяжелее стали. Оборотни не переносят его на коже — он вызывает раздражение. Если кто-то схватит тебя, высыпь ему в лицо. Это даст время убежать.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

Я убрала баночку в карман.

— Теперь моя очередь, — сказала я.

— Что?

— Научить тебя готовить яичницу.

Он удивлённо поднял бровь.

— Зачем?

— Чтобы ты не голодал, когда меня нет.

— Виктория...

— Никаких возражений. Пошли на кухню.

Я взяла его за руку и потащила к плите.

Он не сопротивлялся.

Мы стояли у плиты. Я объясняла, как разбить яйца, чтобы скорлупа не попала в сковороду. Вадим слушал внимательно, кивал, иногда задавал вопросы.

— Ты странная, — сказал он, когда яйца уже шипели на масле.

— Почему?

— Учить оборотня готовить — это необычно.

— А что в этом необычного? Ты мужчина. Ты должен уметь заботиться о себе.

— Я умею. Я выжил десять лет без чьей-либо помощи.

— Выжить — это не то же самое, что жить. Ты выживаешь. Я хочу, чтобы ты жил.

Он замолчал. Я перевернула яйца, посолила, добавила перец.

— Готово, — сказала я и выложила яичницу на тарелку.

Вадим взял вилку, попробовал.

— Вкусно, — сказал он.

— Это же яичница.

— Твоя — особенная.

Я не нашлась, что ответить.

Мы ели молча. Потом я помыла посуду, он вытер. Мы снова стояли у раковины, и снова наши руки встретились.

— Виктория, — тихо сказал он.

— Что?

— Ты делаешь мою жизнь лучше.

— Это комплимент?

— Это правда.

Он убрал руку, отошёл. Я осталась стоять, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Мне пора, — сказала я. — Завтра рано вставать.

— Я провожу.

— Не надо. Общежитие рядом.

— Я всё равно провожу.

Он надел куртку, и мы вышли вместе. Ночь была холодной, но звёздной. Вадим шёл рядом, иногда касаясь моего плеча.

— Сегодня была хорошая репетиция, — сказал он. — Мы стали ближе.

— Слишком близко, — заметила я.

— Есть такое.

Он остановился у входа в общежитие.

— Спокойной ночи, Виктория.

— Спокойной ночи, Вадим.

Я уже хотела уйти, когда он вдруг сказал:

— У нас нет никакой романтики. Ты помнишь?

— Помню.

— Это просто притворство.

— Да.

— Хорошо.

Он развернулся и ушёл в темноту. Я стояла, глядя ему вслед, и чувствовала, что притворство перестало быть притворством уже давно.

Но признаваться в этом было страшно.