Утро принесло не облегчение, а новую боль.

Я проснулась от собственного крика. Мне снился Вадим — он лежал на асфальте, и кровь из его плеча заливала всю парковку, превращаясь в чёрную лужу. Я бежала к нему, но ноги вязли в этой луже, и я не могла сделать ни шагу.

— Вика! — Алина трясла меня за плечо. — Вика, проснись! Тебе кошмар снится!

Я открыла глаза. Потолок общежития, утренний свет, запах дешёвого кофе из коридора. Алина склонилась надо мной, испуганная.

— Ты кричала, — сказала она. — Что случилось?

— Ничего, — выдохнула я. — Просто сон.

Но это была не правда. Я чувствовала что-то неладное. Вадим. С ним что-то случилось. Я знала это так же чётко, как знала своё имя.

Я вскочила с кровати, натянула джинсы, свитер.

— Ты куда? — спросила Алина.

— К нему.

— К Фролову? С ума сошла? Ещё даже восьми нет!

— Я должна его увидеть.

Я выбежала из комнаты, не слушая её возражений. Алина кричала что-то вслед, но я уже бежала по коридору, спускалась по лестнице, вылетала на улицу.

Город только просыпался. Серое небо, мелкий дождь, лужи на асфальте. Я бежала к университету, не чувствуя холода, не замечая, что промокла.

В старый корпус я вбежала через запасной вход — туда, где мы спасались прошлой ночью. Дверь была не заперта. Я поднялась на четвёртый этаж и постучала в дверь его апартаментов.

Никто не открыл.

— Вадим! — крикнула я. — Ты там?

Тишина.

Я дёрнула ручку. Дверь была заперта. Но я помнила, что у него есть запасной ключ — под ковриком. Я подняла коврик, нашла ключ, отперла дверь.

Внутри было темно. Шторы задёрнуты, свет не горит. Пахло кровью — свежей, густой, пугающей.

— Вадим, — позвала я, входя.

Он лежал на диване, там же, где я оставила его ночью. Но сейчас он выглядел хуже. Лицо бледное, почти синее, глаза закрыты, дыхание прерывистое. Повязка на плече пропиталась кровью — новой кровью, несмотря на то, что прошло несколько часов.

Я подбежала к нему, упала на колени.

— Вадим! Очнись!

Он открыл глаза. Мутные, с трудом фокусирующиеся.

— Ты… зачем пришла? — прошептал он. — Я же просил…

— Твоя рана не заживает! Почему?

— Серебро, — выдохнул он. — Клинок был серебряным. Частичка осталась внутри. Не даёт регенерировать.

— Частичка? — ужаснулась я. — Ты хочешь сказать, у тебя в плече застрял кусок серебра?

— Да. Нужно вытащить. Но я не могу… руками. Слабость.

Я сглотнула.

— Я вытащу.

— Ты не сможешь. Нужно… резать. Серебро глубоко.

— Я справлюсь. — Я встала, огляделась. — Где у тебя аптечка?

— В ванной. На верхней полке. Но там нет обезболивающего. Я его вчера всё использовал.

— Обойдусь.

Я нашла аптечку. Там были бинты, антисептик, зажим, скальпель. Всё стерильное, в упаковках. Я разорвала их дрожащими руками.

— Ты уверена? — спросил Вадим, когда я вернулась с инструментами. — Это будет больно. Тебе придётся копаться в ране.

— Я не боюсь крови. — Я села рядом с ним на диван. — А ты? Ты боишься?

— Я боюсь, что ты увидишь меня… таким. Слабым.

— Я уже видела. Вчера. И не отвернулась.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом кивнул.

— Делай.

Я сняла старую повязку. Рана выглядела ужасно — края воспалены, гноятся, вокруг чёрные прожилки — следы серебряного отравления. В глубине, у самой кости, блестел маленький осколок.

— Видишь? — спросил Вадим, проследив за моим взглядом.

— Вижу.

Я обработала руки антисептиком, взяла зажим.

— Потерпи, — сказала я и ввела инструмент в рану.

Вадим зарычал — не от боли, от напряжения. Его мышцы свело, спина выгнулась дугой. Я видела, как под кожей перекатываются волны — его звериная сущность пыталась вырваться, но он сдерживал её из последних сил.

— Не останавливайся, — прошептал он сквозь зубы.

Я нащупала осколок. Маленький, острый, холодный. Зажим скользил, не мог захватить его. Я попробовала ещё раз — безуспешно.

— Не получается, — сказала я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы. — Он слишком глубоко.

— Тогда… режь. — Вадим протянул мне скальпель. — Увеличь разрез. И вытащи.

— Я не могу! Я же не хирург!

— Можешь. Я верю в тебя.

Я взяла скальпель. Руки дрожали. Я глубоко вздохнула, вспомнила, как учили на курсах первой помощи — «режьте уверенно, одним движением».

Я полоснула.

Вадим закричал — коротко, гортанно, почти по-звериному. Кровь хлынула сильнее, заливая мои руки. Но я увидела осколок — теперь он был виден. Я схватила его зажимом и вытащила.

Маленькая серебряная игла, не больше спички. Вся в крови.

Я бросила её на пол и прижала к ране чистую салфетку.

— Всё, — выдохнула я. — Вытащила.

Вадим дышал тяжело, часто. Его лицо было мокрым от пота и слёз — я не знала, плакал ли он от боли или от облегчения.

— Спасибо, — прошептал он.

— Не за что.

Я перевязала рану заново, туго, как могла. Кровь почти сразу перестала сочиться — регенерация заработала.

— Теперь всё будет хорошо? — спросила я.

— Через несколько часов заживёт, — кивнул он. — Спасибо тебе.

Он прикрыл глаза.

Я сидела рядом, не зная, что делать. Уйти? Остаться? Вадим молчал, и я боялась нарушить тишину.

— Почему ты пришла? — спросил он не открывая глаз.

— Чувствовала, что ты в беде.

— Как?

— Не знаю. Проснулась от кошмара, и внутри будто что-то щёлкнуло. Я поняла, что ты в опасности.

— Связь, — тихо сказал он. — Между перевёртышем и его хранителем возникает связь. Эмпатическая. Ты чувствуешь мою боль, я — твою.

— С каких пор?

— С того момента, как я начал тебя учить. С той ночи на парковке. Чем ближе мы становимся, тем сильнее связь.

— И ты не предупредил меня?

— Предупредил бы, если бы не потерял сознание.

Я вздохнула.

— Ты в порядке? Ну, кроме раны.

— Я на грани, — сказал он и открыл глаза. В них снова горело золото — тускло, слабо, но от этого не менее пугающе. — Твой запах, твоя близость... они сводят меня с ума. Я пытаюсь держать контроль, но после потери крови... сложнее.

— Что я могу сделать?

— Уйди, — прошептал он. — Пожалуйста. Уйди, пока я ещё могу говорить по-человечески.

Я не двинулась с места.

— Виктория, — его голос стал ниже, вибрирующе. — Я не шучу. Если ты останешься, я могу...

— Что? Что ты можешь?

— Причинить тебе боль. Или хуже.

— Ты не причинишь.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я знаю тебя.

Он зарычал — глухо, отчаянно. Его пальцы вцепились в край дивана, побелели.

— Пожалуйста, — повторил он.

Я не ушла. Вместо этого я положила руку ему на плечо — то самое, здоровое. Легко, почти невесомо.

Его дыхание, до этого прерывистое и частое, вдруг выровнялось. Напряжение в мышцах спало, золото в глазах померкло, уступая место привычной серой глубине. Он выдохнул — долго, протяжно, как будто выпускал из лёгких всю боль мира.

— Ты... — прошептал он. — Как ты это делаешь?

— Не знаю. — Я не убирала руку. — Может, это тоже часть связи.

— Ты моя слабость, — сказал он, и в его голосе не было обвинения. Только констатация факта. Грустная, безнадёжная. — Ты делаешь меня слабым, Виктория. Я не могу защищать тебя, когда ты рядом, потому что мои мысли заняты тобой. Я не могу думать ни о чём, кроме твоего запаха, твоего тепла, твоего голоса.

— Это плохо?

— Для хранителя — да. Слабость — это смерть. Моя или тех, кого я обязан защищать.

— А для человека?

Он поднял на меня глаза. В них было отчаяние.

— Для человека — это любовь.

Сердце пропустило удар.

— Ты… ты любишь меня? — спросила я, еле выговаривая слова.

— Не знаю, — он покачал головой. — Может, это просто зависимость. Может, твоя аура действует как наркотик. Но когда ты рядом, я чувствую себя живым. Когда ты уходишь — я умираю.

— Вадим...

— Ты моя слабость, — повторил он. — И поэтому я должен держаться от тебя подальше. Ради твоей же безопасности.

— А если я не хочу? Если я не боюсь?

— Тогда ты глупая.

— Ты уже это говорил.

— И повторю. — Он попытался приподняться, но я мягко надавила ему на плечо, удерживая на месте.

— Лежи, — приказала я. — Ты ранен.

— Я в порядке.

— Не в порядке. У тебя была серебряная заноза в плече, ты потерял много крови, и ты едва не превратился в зверя. Так что лежи и не рыпайся.

Он посмотрел на меня с удивлением. Кажется, не привык, чтобы ему приказывали.

— Ты изменилась, — сказал он.

— Изменилась.

— Стала смелее.

— Спасибо тебе.

Мои пальцы всё ещё лежали на его плече, и я чувствовала, как под кожей бьётся его пульс — ровный, успокаивающийся. Моя собственная тревога утихала с каждым его вдохом.

— Тебе идёт, — сказал он. — Смелость.

— А тебе идёт быть раненым и беспомощным, — усмехнулась я. — Впервые ты не выглядишь как ледяная глыба.

— Ледяная глыба? — Он слабо улыбнулся. — Обидно.

— Но правда.

Мы помолчали. Тишина была тёплой, почти домашней. Я чувствовала, как между нами рушится последняя преграда — та самая граница в три метра, которую он установил в первый день.

— Граница сломана, — сказала я, озвучивая свою мысль.

— Сломана, — подтвердил он. — И я не знаю, смогу ли восстановить её.

— А нужно?

Он долго смотрел на меня. Потом покачал головой.

— Не нужно. Теперь поздно.

— Расскажи мне про Ирину, — попросила я, когда пауза затянулась.

— Зачем?

— Хочу понять. Почему ты так боишься привязаться?

Он закрыл глаза. Я думала, он не ответит, но он заговорил.

— Ирина была перевёртышем, как ты. Я был молод, самоуверен, думал, что смогу её защитить. Но я слишком сильно к ней привязался. Слишком сильно любил. И из-за этого стал уязвим. Её враги использовали меня — сделали так, что я не смог прийти на помощь в решающий момент. Её убили. На моих глазах.

Он замолчал. Я ждала.

— После этого я поклялся больше никогда не привязываться. Не любить. Не подпускать никого близко. Я стал тем, кем ты меня знаешь — холодным, жестоким, безэмоциональным. Это помогало. До тех пор, пока не появилась ты.

— Я не Ирина, — сказала я.

— Знаю. Ты другая. Сильнее. Упрямее. Но страх остался. Я боюсь, что история повторится. Что я не смогу тебя защитить из-за собственных чувств.

— Может, твои чувства — не слабость, а сила? — предположила я. — Может, именно они помогут тебе сделать то, что ты не смог сделать тогда?

— Не знаю. — Он открыл глаза. — Я никогда не пробовал любить и сражаться одновременно. Но, возможно, пришло время попробовать.

— Согласись, — я улыбнулась. — Это лучше, чем убивать меня или превращать в рабыню.

— Ты никогда не была рабыней, Виктория. И никогда не будешь. Даже если ты моя слабость — это моя проблема, не твоя.

Я убрала руку с его плеча. Он вздохнул — с облегчением или сожалением? Я не поняла.

— Тебе нужно поесть, — сказала я, вставая. — Я приготовлю. Где у тебя кухня?

— За ширмой. Но я не голоден.

— А я не спрашиваю.

Я ушла на кухню, оставив его лежать. В холодильнике нашлись яйца, хлеб, сыр, помидоры. Я сделала яичницу с тостами, заварила чай. Поставила всё на поднос и вернулась к дивану.

— Ешь, — приказала я.

Вадим послушно сел, взял вилку. Я смотрела, как он ест — медленно, без аппетита, но без отвращения. Он выглядел почти нормальным. Почти человеком.

— Спасибо, — сказал он, когда опустошил тарелку.

— Пожалуйста.

— Ты хорошо готовишь.

— Это яичница. Её даже ребёнок приготовит.

— Всё равно.

Он отставил поднос и откинулся на подушку.

— Тебе пора идти, — сказал он. — У тебя пары через час.

— Я не пойду.

— Что значит "не пойду"?

— Значит, что я остаюсь здесь. С тобой.

— Виктория...

— Не спорь. Ты ранен, тебе нужен уход. И я не оставлю тебя одного.

Он хотел возразить, но я предостерегающе подняла палец.

— Я сказала — не спорь.

Он замолчал.

Я взяла стул, села рядом с диваном, поджав ноги. Достала телефон, написала Алине: «Я у Фролова. Он ранен. Вернусь вечером. Не волнуйся». Алина ответила смайликом-шоком и кучей вопросов, но я отключила звук.

— Ты серьёзно решила остаться? — спросил Вадим.

— Серьёзно.

— Ты в опасности.

— Я уже в опасности с того момента, как проснулась и обнаружила царапины на стене. Рядом с тобой я чувствую себя в безопасности. Хотя ты говоришь, что я твоя слабость. Как-то парадоксально.

— Не парадоксально, — он покачал головой. — Ты делаешь меня слабым, но при этом сильным одновременно. Я не понимаю, как это работает.

— Я тоже. Но, наверное, так и должно быть. Настоящая сила — не в умении держать дистанцию. А в умении быть уязвимым и при этом не сломаться.

Он усмехнулся.

— Ты философ.

— Я художник. Мы все немного философы.

Он закрыл глаза. Я думала, что он уснул, но он вдруг спросил:

— Ты не боишься, что я превращусь?

— В зверя? Не боишься?

— Не боюсь.

— Вру.

— Немного боюсь, — призналась я. — Но не тебя. Себя. Что я не смогу тебя остановить.

— Сможешь. — Он открыл глаза. — Ты уже доказала. Твоё прикосновение — лучшее успокоительное.

— Это хорошо.

— Это опасно. Если враги узнают, что ты можешь управлять мной...

— Я не управляю тобой. Я просто... помогаю тебе успокоиться.

— Для врагов это одно и то же.

Я вздохнула.

— Тогда будем держать это в тайне.

— Договорились.

Мы помолчали. Потом Вадим сказал:

— Спасибо, что не ушла.

— Я уже говорила: не за что.

— Всё равно спасибо.

Я взяла его за руку — ту, здоровую. Он не отдернул.

Так мы и сидели — держась за руки в полумраке его апартаментов, — пока солнце за окном поднималось всё выше.

Граница была сломана.

И ни один из нас не жалел об этом.

К вечеру Вадим окреп настолько, что смог встать и пройтись по комнате.

— Заживает, — сказал он, разминая плечо. — К утру буду как новый.

— Отлично. — Я убрала аптечку. — Тогда завтра возобновим занятия?

— Завтра — да. Но сегодня...

Он замолчал. Я вопросительно подняла бровь.

— Сегодня я хотел бы... поговорить. Без уроков, без теории.

— О чём?

— О нас.

Я замерла.

— Что именно ты хочешь обсудить?

— Наши отношения. — Он сел в кресло, жестом приглашая меня сесть напротив. — Мы больше не учитель и студентка. Мы не враги. Мы даже не друзья. Мы... что-то другое. Я не знаю, как это назвать.

— Я тоже не знаю, — призналась я. — Но я знаю, что не хочу, чтобы это прекращалось.

— И я. Но это опасно.

— Всё опасно. Жизнь опасна.

— Ты права. — Он вздохнул. — Тогда давай договоримся: мы не будем строить планов. Не будем загадывать. Просто будем рядом, пока это возможно.

— А когда станет невозможно?

— Тогда... тогда решим.

Я кивнула.

— Согласна.

Он протянул руку. Я вложила в неё свою.

— Вот и славно, — сказал он.

Вернувшись в общежитие, я застала Алину на взводе.

— Ты что, реально была у него? — накинулась она на меня. — Весь день? У него дома?

— Да.

— И что вы делали?

— Перевязывали рану.

— Какую рану? Он что, ранен?

— Оборотни из враждебной стаи напали на него. Он спас меня. Получил серебряным клинком.

Алина села на кровать, глядя на меня круглыми глазами.

— Серебряным? Это серьёзно?

— Очень. Я вытащила занозу. Перевязала. Он теперь в порядке.

— Ты... ты что, хирург? — Алина была в шоке.

— Нет. Но пришлось учиться на ходу.

— Вика, ты невыносима, — она покачала головой. — Но я восхищаюсь. Ты стала смелой. Неузнаваемо смелой.

— Это он сделал, — сказала я. — Вадим. Он в меня поверил.

— Так вы теперь... вместе?

— Не знаю. Мы договорились не загадывать.

— Это романтично, — хихикнула Алина. — Заключить договор с оборотнем.

— Заткнись.

Я легла на кровать. Алина погасила свет.

— Спокойной ночи, Вика.

— Спокойной ночи, Алин.

Я закрыла глаза.

Перед мысленным взором стояло его лицо — бледное, усталое, с глазами, в которых золото боролось с серым. И его голос, шепчущий: «Ты моя слабость».

Я улыбнулась и провалилась в сон без сновидений.

На следующий день мы встретились снова.

Вадим выглядел гораздо лучше — плечо почти зажило, цвет лица вернулся, взгляд был ясным. Он ждал меня в кабинете 403, сидя за столом с чашкой чая.

— Ты пришла, — сказал он, когда я вошла.

— Я обещала.

— Садись.

Я села напротив. Он отодвинул чашку и посмотрел на меня.

— Сегодня мы начнём новый этап твоего обучения. Ты готова?

— Да.

— Хорошо. — Он протянул мне лист бумаги. — Это план на ближайшие две недели. Мы будем учиться вызывать сущность и подчинять её. Это будет больно. И страшно. Но ты должна пройти через это.

— Я готова.

— Я знаю. — Он почти улыбнулся. — Ты всегда готова, даже когда боишься. Это твоя сила.

— Спасибо.

— Не за что.

Я взяла план и начала читать.

За окном светило солнце — редкое для осени. Луна, которая прошлой ночью едва не убила нас, скрылась за горизонтом. Впереди были новые испытания, новые опасности, новые трудности.

Но я была не одна.

И это давало силы.