АННА
Черкассов привозит Илью ровно в оговоренное время: это первое, что я отмечаю, выглянув в окно после полученного СМС:
Назар: «Подъезжаю».
Машина аккуратно пристраивается к бордюру, Назар, обходя капот, выходит, чтобы открыть дверь Илюше. Сын вываливается на тротуар с рюкзаком за плечами, поднимает глаза на наше окно.
— Ма-ам! — кричит он, весело размахивая руками: уже заметил меня.
Я машу ему в ответ и жду, пока они направятся к подъезду.
Встречаю ребят на пороге: Илья, набитый впечатлениями до краев, как ураган, влетает в прихожую, начинает торопливо развязывать шнурки, рассказывая что-то про роботов и пиццу. Он несет в себе шум целого дня! За ним спокойно входит Назар. Сегодня он в простых темных джинсах. Куртка расстегнута, демонстрируя свитер цвета теплого молока.
Стискиваю сыночка в объятиях, крепко прижимаясь к нему.
— Привет, — здоровается Назар, останавливаясь на пороге. Он не пытается пройти дальше — ждет явного разрешения.
— Привет. Заходи.
Он кивает, снимает кроссовки и ставит их аккуратнее, чем я ставлю свои. Замечаю эту деталь неосознанно и злюсь на себя за то, что вообще обращаю на это внимание.
— Как провели время? — уточняю.
— Шикарно!!! — восхищается Илья.
— В самом деле, было круто, — подтверждает Назар. — Мы хотели бы повторить.
— Да-да! А еще лучше с тобой! — кривляется мелкий забияка и убегает, внося смуту в наши уже от души сглаженные отношения с Назаром.
На кухне наступает неловкий момент, когда ребенок убегает, а взрослые остаются в звенящей тишине. Я начинаю суетливо расставлять на стол чашки. Зачем-то…
— Ну ты как после боевого крещения? — я стараюсь забить неловкость.
— Вполне себе, а ты что, — кивает на посуду, — так рано ужинать собираешься?
— А я… — пытаюсь выйти из странного положения и примостить куда-то руки, в итоге сжимаю ладони в кулаки, пряча за спину, — я чай хотела предложить. Всем… Кхм. Будешь?
— Конечно! — он отзывается сразу же! И с энтузиазмом.
Зачем я это предложила? Вырвалось как-то…
Отворачиваюсь и спиной чувствую тяжелый взгляд.
«Давно уже оно не в моих руках».
Тянусь к полке за заваркой, стараюсь игнорировать присутствие Назара, но бесполезно: прям потряхивает. Просыпаю заварку, кипяток слегка проливается мимо, в конце концов, ребром ладони я умудряюсь случайно зацепить ручку стеклянного чайника. Дергаюсь от неожиданности: стенки уже горячие! Как в замедленной съемке чайник плавно переворачивается, неосознанно я пытаюсь удержать его…
— Ай-ай! — вырывается громко.
В следующее мгновение Назар уже рядом. Часть выплеснувшейся воды обжигает его руки, но Черкассов успевает подхватить и поставить заварник обратно, шипя сквозь зубы.
— Черт, Назар!
Молниеносно открываю кран, воду включаю похолоднее и сую его руки под ледяную струю.
— Ну зачем ты, а? — негодую. Все еще удерживаю его руки под водой.
— Так он на тебя бы выплеснулся.
— Геройствуешь?! — обжигаю несговорчивостью взгляда.
Его пальцы в непримиримом холоде осторожно поглаживают мои. Назар смотрит на наши руки, как загипнотизированный.
— А я не хочу, чтобы ты ходила с ошпаренными руками.
— Спасибо, — выдавливаю я. — Теперь сам будешь ходить ошпаренный.
— Для меня это предпочтительней.
— Мам, мам, срочно! — влетает в кухню мой маленький торнадо. — Мне фонарь нужен, тот, синий, с драконом! Мой самый любимый!
— Зачем он тебе сейчас? — оборачиваюсь.
— Ну нужен! Я его с собой завтра возьму! В общем! Где он?!
— В шкафу в коридоре, на самой верхней полке. Там твоя коробка с ненужными игрушками.
— С ненужными?! — возмущается сынок. — Да они мне еще как нужны!
Театрально трясет в воздухе ладонями.
— Илюш, мне сейчас совсем неудобно за ними лезть.
Наспех вытираю руки о полотенце, но с места не двигаюсь. Тогда Илья, быстренько смекнув, что теперь можно помощи просить сразу у двух родителей, сообразительно складывает вместе ладошки и прикасается ими к губам, умоляюще глядит на Назара.
— Ну пожалуйста! Я сам табуретку принесу! Я, может, и дотянусь сам!!!
— Давай я, — предлагает Назар, понижая голос. — Или ты специально не достаешь?
— Да игрушки эти… неудобно с ним. Наверху вещи, которыми я не пользуюсь совсем. Их, по большому счету, можно выбросить.
— Я помогу, не вопрос, — и уже очутившись на табуретке перед шкафом, старательно пытается отыскать нужную коробку. — И как же тут найти ту самую? Они же одинаковые! Эта не та… здесь какие-то вещи. Ань, тут без тебя нам не разобраться! Эта тоже не с игрушками. Может эта?..
Назар замирает, потрясенно ощупывая взглядом дно коробки, которую он вытащил только что. Крышка органайзера неожиданно выпадает из его ставших деревянными пальцев.
Я сначала не понимаю, что могло так шокировать его, но когда он медленно-медленно погружает руку в коробку, до меня неожиданно доходит… Из органайзера неторопливо показывается кусок металлического лезвия, затем блестящий скругленный жесткий носок, а потом и весь конек.
Назар, зачарованный, разглядывает это чудо. Лимитированная коллекция, как-никак. Ошарашенный мужской взгляд укрывает меня, как пуховое одеяло. Мне становится жарко.
— Ты их сохранила? — выдыхает он тяжко-тяжко. Медленно спускается на пол, доставая из коробки реликвию. Нашу с ним реликвию — отголосок тех далеких дней все еще жив в памяти.
— Ого! Мам! А я такие у тебя не видел! Девчачьи!
— Да, это женские, фигурные, — подтверждает Назар с трепетом ощупывая каждый сантиметр спортивного инвентаря. Он смотрит на них с такой болью, что я морщусь и отворачиваюсь. — Не думал, что ты их сохранишь, — догоняет меня негромкий голос Назара в кухне. Я попыталась сбежать.
Лишь пожимаю плечами в ответ. Хочу сказать что-то бодрое, примерно как: «А что, глупо было выкидывать. Лежат и лежат». Но не получается выдавить ничего. Я не выкинула их не потому, что глупо было. А потому что рука не поднялась. И отдать их тоже… Господи, да я их никому никогда не отдам! Они мне слишком дороги.
— Так что там с моим фонарем?! — сынок возвращает нас в действительность.
— Позже Илья. Поищу, когда коробки на место буду убирать, — заявляет Назар, не сводя с меня сверлящего взгляда. — Ты иди, пока мы чай наливаем.
— Оой... всегда так! — и выбегает из кухни.
— Рука не поднялась выбросить? — Назар озвучивает мои мысли, как ему это удается?! Будто подслушал! Может, он и ждет ответа, но его не будет. Я пытаюсь отгородиться, правда пытаюсь, мне с ним на одной территории душно и невыносимо, и все — ну просто все, — кажется, против меня: чувства, воспоминания, и в крови бурлит кислота. Мне было бы морально проще, если бы он давно уже женился, создал семью, было бы спокойнее общаться. А я… не смогла за столько лет вытащить его из сердца. Разлука стала привычной, расставание — терпимым. И это, как оказалось, было гораздо проще, чем встретиться вновь лицом к лицу. Близость Назара бьет по мне куда сильнее, чем расстояние.
— Спасибо, — шепчет он мне на ухо, от неожиданности я вздрагиваю и задираю голову. Назар приблизился так бесшумно, а отступать мне некуда.
Его сосредоточенный взгляд не отпускает мой. Мне тесно и хочется отодвинуться, я кусаю губы, стараясь отойти, но животом упираюсь в мгновение выброшенную руку: ладонь Назара приземляется на столешницу.
— А если бы… — голос его, как бархат, в котором тонут все посторонние звуки и даже возня Ильи где-то в коридоре. — Если бы я тогда был умнее? Если бы судьба научила меня жизни намного раньше, а не спустя годы, ты бы любила меня до сих пор?
Это все он выдыхает мне в губы, терзая душу, и сердце, и болезненные воспоминания.
Он делает крошечную паузу, давая мне вдохнуть эти слова, почувствовать их вес, прокатить на языке — так низко он наклонился.
— Побудь со мной, пожалуйста… — оглушает тихим шепотом.
Воздух перестает поступать в легкие. Он не просит его понять, простить. Не спрашивает «получится ли все вернуть?»
Нежданная просьба в тысячу раз страшнее.
— Ты вроде и так часто приезжаешь, Назар, — отворачиваюсь, и мне кричать хочется от яда, что отравляет кровь и разрушает меня до основания, — отодвинься.
— Ты прекрасно поняла, что я имею в виду. Только ты и я.
Он медленно, давая мне время отпрянуть, опускает руку, но сам с места не двигается, предоставляя выбор. Подбородком чувствую скольжение, такое мягкое, нежное… как дуновение летнего утреннего ветерка. Назар приподнимает руку чуть выше, чтобы пальцами дотронуться пряди моих волос, выбившейся у виска. Так неуловимо трепетно и нежно, что внутри что-то ломается, а от прикосновения по коже бежит электрический разряд.
Черкассов заглядывает прямо в душу и, кажется, видит там всю мою боль, а пропасть между нами все увеличивается.
«Давно уже оно не в моих руках».
Можно как-то вычеркнуть из памяти это интервью?! Я не хочу ничего знать. Не хочу вновь все это чувствовать… не хочу…
— Самый страшный поединок в жизни, Анют, не на льду, не на работе, не столкновение с трудностями. Самое сложное — это схватка с самим собой. Со своей глупостью и слепотой, с вечными страхами, что раздирают изнутри. Я думал, что «успею потом». А наше с тобой «потом» случилось тогда, но я же, как слепой, шел вперед, совсем не к той победе. Самый свой главный бой я проиграл сокрушительным разгромом, — он едва заметно покачивает головой. — Представь, что сейчас мы с тобой стоим у ворот и у нас есть выбор: новый лед или трибуны, где нет трофеев, но есть внутренняя тишина, в который мы можем друг друга услышать. Мы же еще можем встать на одну линию и смотреть в одну сторону, разве нет, Анют?
Его слова повисают в воздухе между нами, плотные и осязаемые. Я не знаю, что мне делать с его раскаянием; я не понимаю, куда деть разбитые годы.
— Так скажи, — его шепот теперь еле слышен, но каждый слог отпечатывается в сознании. — Если бы у нас был шанс начать не с цветов и нового телефона, а просто с молчания, совместных ужинов, горой немытой посуды и этой коробки на антресоли, от которой просто невозможно избавиться… ты бы могла впустить меня? Да хотя бы просто не отталкивать?
Я же хотела отойти в сторону, но теперь стою парализованная, вдыхая его запах: запах замерзшей воды. Запах стихии, навсегда скованной зимней стужей.
— Я не знаю, Назар…
Опускаю веки, когда обжигающая струйка быстро скатывается по щеке, а горячие губы трепетно ловят ее, стирая соленый след.