АННА

Его ладонь оказывается теплой, почти жгучей. Дыхание сбивается, и я инстинктивно пытаюсь освободиться. Назар не держит: отпускает сразу, но след от прикосновения еще какое-то время горит на коже.

— Ты ни мне, ни моему сыну ничего не должен.

— Но я обещал!

— Уверена, тебе не впервой нарушать обещания.

Я как можно спокойнее поднимаюсь и отворачиваюсь к окну, как будто у меня здесь важное дело. Хотя я просто оказалась не готова к этому разговору. Вообще как-то все произошло слишком стремительно. Даже не выходит все спокойно взвесить.

— Ты уходишь от вопроса, — раздается у меня за спиной. Его голос, лишенный привычной железобетонной уверенности, теперь звучит настороженно. Назар останавливается у меня за спиной, чтобы и приблизиться, и сохранить странную неловкую дистанцию. — Я дал обещание ребенку, для которого это важно. Объясни мне, почему нельзя приехать на тридцать минут. Это придаст ему уверенности. А я не буду балаболом.

Пальцам все равно что перебирать: воротник халата или лежащие на подоконнике бумаги.

Почему-то именно этот момент прибивает меня к плинтусу. Я не готова что-то ответить Назару, улавливая идущий из глубины души насмешливый голос: «Трусиха. Тебе просто выгодно промолчать».

Да выгодно! Почему я должна «подарить» ему такого ребенка как Илья? Готовый маленький хоккеист, который боготворит легендарного Черкассова! Это мой сын, а Назар предпочел спорт нашей возможной семье, вот и пусть наслаждается своей жизнью, летящей на дно, с почти отказавшим коленом! Это же было для него великое счастье!

«Потому что это эгоистично. А ты всего лишь боишься остаться где-то на задворках рядом с ненавистной громкой фамилией Илюшиного кумира».

Оборачиваюсь, взглядом исследуя пол. Что угодно, лишь бы не встречаться глазами с ним. Сейчас Назар легко прочтет в нем все: и не тускнеющую до сих пор обиду, и страх, и злость, и бессилие, и ту дурацкую дрожь, что пробегает по рукам.

— Назар, — возражаю я в стол, вновь перекладывая бумаги. — Ты посторонний человек в его жизни. Я не хочу, чтобы вы пересекались вообще.

— Так это твое желание. А он может хотеть другого. Я же помочь ему хочу!

— Тебя никто не просит. Абсолютно!

— Ты не понимаешь! — он подается ближе ко мне. — Я видел, как горят его глаза. Я узнаю в нем себя. Анют! Азарт, страсть! Это знакомое мне чувство, когда утопаешь в подмороженном воздухе! Я таким же был мелким! Вот точно таким же! Если у него будет кто-то, кто поможет ему идти наверх, это же будет намного легче…

— Не смей! — вскидываю голову. — Дурить ему голову этим своим… Хоккеем, — сдерживаю накатывающее волнение и чувство поражения. — Не обсуждается!

У меня сжимается желудок, как будто неприятный спазм вновь и вновь терзает внутренности. Хуже всего, что он прав. Я вижу глаза Ильи. И я так не хочу ему такой судьбы. Да, не мне выбирать, но я… я так не хочу, чтобы он пошел по стопам Назара!

А от того, что Черкассов прав, мне становится еще хуже.

— Он и так горит им, Анют! Это нельзя игнорировать. Его нужно поощрять, поддерживать его. Если бы я в его возрасте…

Его слова душат так, что нечем дышать. Такая взрывная волна боли и обиды заполоняет все мое естество, что пальцы сами впиваются в край столешницы. У меня белеют костяшки пальцев. Я с чувством швыряю в Назара необдуманную фразу:

— А я не хочу, чтобы он был похожим на тебя!

Слова впиваются в него, как кинжалы. Он даже немного меняется в лице, отшатываясь как от удара. Будто я не словом, а ударом пригвоздила его к месту. Секунду, другую он просто молчит, а взгляд его становится колким и безжалостным, а он смотрит сквозь меня. Назад. В свое прошлое.

Мы молчим оба около минуты, я уже хочу указать ему на дверь, потому что сдерживаться с каждой секундой становится сложнее.

— И что же во мне настолько плохо? — оживает он очень не вовремя. — Чего ты так не хочешь видеть в своем сыне, когда он вырастет? Усердия? Заинтересованности в любимом деле? Достигнутый уровень мой не нравится? Лига не та, команда? Что?

— Да в тебе же ничего нет, кроме твоей заинтересованности спортом! — всплескиваю руками. — Ты вообще пустышка! Ты никого и ничего не любишь, кроме себя и своего гребаного ледяного поля! И в душе ты такой же холодный, как и оно! И я не хочу, чтобы Илья был хоть чуточку похож на тебя! Замерзшая ледяная статуя!

Брови его взлетают вверх.

— Да к твоему сведению, не каждый выдержит то, что выдерживал я! И дойдет не каждый туда, куда пришел я! И да, мне приходилось многим жертвовать ради того, чтобы стать тем, кем я стал сейчас!

— Можешь и не напоминать! Я прекрасно помню! Да и сейчас вижу! Ты врешь и изворачиваешься! Ты даже не можешь просто сказать: у меня болит колено! Потому что в миг потеряешь все, чего достиг! Какое счастье так жить, да, Назар? Не имея ни близких, ни любимых людей рядом! А быть вечным магнитом для травм! Это, по-твоему, то, к чему нужно стремиться? Ты точно доволен всем тем, что имеешь?!

— Считаешь, что имеешь право судить меня? Ты даже не знаешь, как жил.

— Да мне-то плевать так-то. Ты для меня просто фамилия в общем списке, — выдыхаю, старясь унять дрожь в теле. — Даже если тебя унесут завтра на носилках, мне будет безразлично, что с тобой случится дальше. Как и всем остальным. Тебе легко найдут замену в команде. Как уже нашли где-то там, за горизонтом. И знаешь что? Любая звезда загорается и гаснет. А чья-то сгорает очень быстро. Возможно, короткого яркого пути тебе будет и достаточно. Но своему сыну я такой жизни не хочу. Так что держись от него подальше. Кумир, — выплевываю с яростью.

— Ты не понимаешь. И никто не понимает, это нужно прожить. Невозможно объяснить словами, как ток течет по венам. Как весь мир сужается до размеров площадки и остается только звук коньков, вгрызающихся в лед. Нет мыслей, есть только действия и холодный расчет. Не выходишь — и половина тебя будто отмирает. Скучно, пресно, пусто. Там ты живешь на пределе. Каждый мускул, каждый нерв кричит. И этот крик — он и есть жизнь. Никакие слова этого не передадут. Кто не чувствовал — тот никогда не поймет. Это затягивает, как самая сильная в мире привычка. Как предназначение, против которого не пойдешь. Даже когда что-то не получается. Даже, когда все болит. Особенно когда все болит. И знаешь что? В тот момент, когда мы были вместе. Если бы тебе сделали такое предложение, от которого ты бы не смогла отказаться… Фантастическое. Сказочное. Такое, о чем ты всю жизнь мечтала и понимала: или сейчас, или никогда, но для этого нужно все бросить и начать с нуля, не оглядываясь назад… Еще неизвестно, Анют, что бы ты выбрала. Так что не надо винить меня, что я использовал шанс, который мне выпал. Я тебе во всем признался честно, как только все решилось. Ты узнала самая первая.

— Иди играй, Назар, — роняю поверженно. Мне нечего добавить. Во мне до сих пор говорит лютая обида на него. Нееет… она просто кричит во мне, надрывая голос. Он же даже не позвонил ни разу! Просто отрезал и все. А если бы позвонил, хотя бы раз! Я бы, возможно, и про Илюшу ему рассказала. — Там же твоя мечта. Целое ледяное поля, а катаются по нему уже другие. Иди. А у меня много работы. Колено позже обсудим, я не разрешу тебе долго играть с таким положением вещей.

Отворачиваюсь.

— Решила вопрос замять? — прилетает в спину, и мужской голос раздается у самого уха. — Нет уж, не получится. Я понимаю, что ты была на меня очень сильно обижена, но и палку-то не перегибай, как будто до сих пор мне верность хранила. Ты в чужих объятиях утешилась довольно быстро. И номер сменила тоже, так что до тебя не дозвониться было.

То время вспоминается со слезами на глазах, когда каждый шаг казался напрасным и никому не нужным. Даже мне самой.

— Номер сменила, да. Потому что сил ждать уже не осталось. Да и знала, что не позвонишь никогда, а каждый день заново осознавать, что не нужна тебе по-настоящему, — запинаюсь, потому что Черкассов крепко сжал мои плечи, заставляя обернуться. Теперь мы смотрим в глаза друг другу. — Невыносимо, знаешь ли. Вот и сменила, чтобы не ждать и телефон постоянно не проверять. А насчет объятий… Ты, Назар, тут душой-то не криви. Сам уехал жизнью наслаждаться, поэтому не тебе мне в вину ставить других мужчин, договорились?

Он вместо реакции глаза закатывает.

— Ой, а ты прямо долго ждала, да? Я тебе через месяц уже телефон обрывал, потому что сердце к тебе рвалось. Бесполезно было. Но и то, как смог вырваться впервые на несколько дней, тебя дома не застал.

— Не надо сказки мне рассказывать, я уже давно выросла. Хотел бы — дозвонился.

— А как? В соцсетях не написать. Закрыто все для посторонних. Телефон сменила. Потом я понял, почему. Потому что другого себе нашла. И я винить тебя не мог. Сам уехал и тебя оставил. Твой отец все четко и доступно объяснил, что ты жизнь свою устроила уже. И я только помешаю своим появлением. Естественно, я дальше лезть не стал к тебе со своими предложениями нелепыми. Тем более что от меня у тебя одни проблемы. Да, до сих пор я раскаиваюсь, что тебя с собой не забрал, тебе легче станет, если ты это услышишь?

Стою как громом пораженная и не верю всему, что он только что сказал. Не верю…

— Что еще отец говорил? — роняю с сомнением.

— Да какая разница? Теперь я вижу, что ты презираешь во мне все. Даже то, куда идет моя дорога. Только когда мы с тобой познакомились, признайся, Анют, честно, она вела туда же. И я не заметил у тебя к этому особого отторжения. Ну извини, слепой был, не разглядел. И если на меня тебе положить, то как с сыном поступишь? Как мой отец когда-то? Запретишь просто?

— Это тебя не касается, — роняю тихо-тихо, потому что… Слезы едва переливаются.

— Ошибаешься. Ты не можешь ему запретить стать тем, кем он захочет. Может, это его жизнь. И его судьба. Да, вот такая паршивая, как у меня, которая бесконечно тебе не нравится, — добавляет насмешливо. — Но его.

— Глотать обезболивающие в тридцать лет?

— Некоторые и в двадцать его глотают, но живут полной жизнью. А не так, как мама сказала. Его огонь — его сила. А ты тушишь ее. И мою бы потушила. А я просто хочу поддержать его и помочь там, где у него не получается. Где никто больше не поможет. И только в тридцать с небольшим понимаешь, как надо, уже заглушая боль таблетками, а ведь мог бы иначе, если бы подсказал кто-то в самом начале. А еще, ты даже не представляешь себе, как тяжело быть маленьким мальчиком и идти к своей мечте, когда против абсолютно все. И даже самые близкие люди. Но еще тяжелее потом, когда наконец приходишь к чему-то важному.

— И что же такого сложного выпало на твою долю? — не сдерживаю иронию.

— Сделать выбор.

Он больше не смотрит на меня — отворачивается. Движения его медленные, будто через силу. Он не хочет уходить, но оставаться здесь ему неприятно. Да и тренировка вот-вот начнется.

Он не говорит ничего больше. Не хлопает дверью. Он просто выходит, и щелчок замка звучит невероятно громко в оглушающей тишине кабинета.

Я остаюсь одна. Опираюсь о край стола, потому что ноги неожиданно становятся ватными.

Прямо передо мной лежит папка с его фамилией. Я деревянными пальцами вкладываю туда его обследования. Это тот мостик, который мы начали строить. И который я только что взорвала со своей стороны.

Я сделала все так, как посчитала нужным. Но в груди нет облегчения. Внутри осталась лишь тяжелая тоскливая пустота, будто я только растоптала что-то живое, хрупкое и маленькое. Что-то, что могло бы прорасти.

Прохожу вперед и закрываюсь, чтобы никто не сумел войти и нарушить мое одиночество.

Соленая влага сочится из глаз, а рыдания безудержно рвутся из груди.

Я чувствую себя виноватой.

Я чувствую себя раздавленной.

Я чувствую себя… так, как будто меня раздробили.

«Я звонил тебе уже через месяц!»

Это же не может быть правдой. Просто не может… Да, папа?

Как только слезы высыхают, я наливаю себе воды и осушаю стакан залпом. На звонок решаюсь не сразу, боюсь услышать истину и уже никогда не собраться. Он не мог так со мной поступить. Зачем?

«Его огонь — его сила. А ты тушишь ее. И мою бы потушила».

Длинные гудки льют и льются из динамика, мне хочется бросить трубку, но…

— Да, Анечка.

— Папа, есть секунда?

Задумчивая тишина повисает между нами.

— Конечно…

— Ты что, разговаривал с Назаром? Тогда. Когда я сходила с ума от того, что он не звонит.

Молчание отца становится осязаемым. Он не издает ни звука.

— Да или нет? — наступаю я.

— А с чего ты вдруг интересуешься, дочь?

— А ты знаешь… он же теперь за Воронов играет. Наверняка тебе об этом известно. Вот мы и пообщались. Я столько нового для себя открыла.

— Эээм… — мнется папа. И это ярче любого ответа.

— Как ты мог? Как ты мог промолчать? Выгнать его!

— Аня! Ты себя помнишь в тот период? — возражает отец излишне эмоционально. — Ходячая тень. И что, что он приехал спустя полгода? Он тебе и так уже жизнь испоганил. Второй раз я ему это не позволю. Что, плохо мы жили? Мы с мамой тебя всегда во всем поддерживали. А этот бы приехал, душу разодрал в кровь и потом свалил бы обратно, туда, где медом намазано.

— Что ты ему сказал?

— А ты не знаешь?

— Па-па…

— Сказал, что у тебя своя жизнь уже, а он пусть катится. Скатертью дорожка! И еще, что семья у тебя. А что? Я не прав был? Так бы на моем месте любой отец поступил!

— А мама знает?

— Нет!

— Не стоило тебе так с ним.

— Ой, посмотрите, какая защитница нашлась! Ты не забыла, что он тебя бросил и умотал в…

— Нет, не забыла. Но ты поступил нечестно. И подло. Всего хорошего.

— Аня!!!

Завершаю звонок.

Я не верю… не верю…

В этот момент раздается сразу два звонка: по личному телефону и по рабочему. Папин вызов я решаю пока проигнорировать, поэтому уже утопаю в работе. И лишь когда вешаю трубку стационарного телефона, не глядя отвечаю папе на новый вызов.

— Да, представь себе! — рявкаю в трубку. — Ты поступил неправильно! Ты не имел права влезать!

— Ух ты… — раздается в ответ умиротворенный голос Никиты. — Какая экспрессия. А… могу я узнать, с кем это ты разговариваешь?

Я ошарашенно отнимаю трубку от лица, вглядываясь в имя контакта. Черт…

— Привет, Никит, — отвечаю нехотя.

— Привет, моя хорошая. А что это у тебя там за оживленный разговор?

— Ничего особенного. Это я так… Сорвалась немного.

— Я понял, просто любопытно. Кто тебя смог настолько вывести из себя.

— С отцом повздорили немного. Не обращай внимания.

— А я уж, грешным делом, подумал лишнее. Что кто-то на мое посягает.

Веки опускаются, я медленно потираю переносицу.

— А ты… просто так звонишь?

— Нет. Хотел уточнить насчет вечера. Тебе такси вызвать или ты на машине?

Я потрясенно распахиваю глаза.

— Что, прости?

— Я спрашиваю, тебе как до меня добираться удобнее будет? Если что, я вечером могу за тобой заехать, освобожусь пораньше.

— Ааах, вот оно что… Никит… Тут такое дело… извини, что не предупредила заранее.

Лихорадочно подбираю в голове варианты. С поломкой машины не подойдет, с усталостью — тоже. Я точно не смогу сегодня с ним увидеться! Вообще настрой не тот. Как же из головы-то вылетело?!

— А. Ты опять отменяешь встречу. Итак, слушаю, — мужской голос пропитывается живым интересом. — Что произошло на этот раз?

Вот! Точно!

— Я сегодня с Илюшей дома. Мама не сможешь посидеть с ним.

Актриса из меня так себе. Я даже по телефону убедительно солгать не могу!

— Так это не проблема. Чего дома-то тухнуть? Поехали все вместе поужинаем. Выберем что-то с игровой комнатой. Ему весело будет.

— Нет, его это напрягать будет. Да и меня. Немного.

Никита лишь посмеивается. По-доброму, конечно:

— Все вокруг напрягаются. Один я спокоен как удав.

— Прости, пожалуйста. Просто… что-то навалилось в последнее время. Да и с начальством разногласия. Меня немного выбили из колеи.

— Надеюсь, ничего серьезного?

— Я тоже надеюсь на это.

— Ладно. Ближе к вечеру я еще позвоню тебе. Вдруг передумаешь. Но ты сильно не тяни. Меня могут разобрать.

Последняя фраза очень режет слух. Мне хочется плюнуть на все и бросить трубку. Но я вежливо заканчиваю разговор, твердо обозначив, что совместный вечер отменяется.

Рабочий день проходит в привычном темпе. Назар в мою сторону даже не смотрит. Показатели у него сегодня так себе. И теперь я понимаю, в чем причина.

Когда все уже разъехались, я сижу с документами и схемами питания, как вдруг от Черкассова приходит СМС.

Пересланное сообщение с его анализами. Как и обещал: выслал. И ни слова больше.

Я отправляю ему корректировку питания, даю краткие письменные пояснения. Чтобы не забыл.

В ответ получаю сухое:

Назар: «Ок».

И через пять минут еще:

Назар: «Когда у Ильи тренировка?»

Я долго в нерешительности сжимаю телефон, а потом медленно набираю ответ, готовая откусить себе пальцы за эти слова:

Я: «Сегодня. Можем вместе его забрать, если ты все еще хочешь. Один раз».

Я думала, что Черкассов начнет хорохориться после сегодняшнего неудачного диалога, но ответа ждать долго не приходится:

Назар: «Хочу».