АННА

Ярость и растерянность колотятся в висках неровным пульсом. Я до боли сжимаю кулаки, так, что ногти впиваются в кожу. Наблюдаю, как мой сын смотрит на Назара. Как на божество! В его широко распахнутых голубых глазах горит немой абсолютный восторг.

Сынишка ловит каждое слово и движение гостя, и от этого искреннего безграничного обожания у меня сводит желудок. Я намеренно, с почти жестокой методичностью, гашу в себе ответную дрожь, пытаюсь не видеть, как мягко легла на щеку тень от длинных ресниц Назара, когда он присел к Илье. Игнорирую тепло, которое, предательски пытается растопить лед у меня внутри.

— Сегодня не получится, Назару пора, — звучит мой голос, резкий и сухой, как треск ломающейся ветки. Мне физически больно выговаривать эти слова, но пусть Черкассов уже идет. И так достаточно задержался.

Назар шумно выдыхает, широкая спина напрягается под тонкой тканью футболки. Затем гость без возражений плавно поднимается. И столько достоинства в нем… аж поморщиться хочется.

— Ц… жаалко… — на Илью мгновенно нападает уныние, а сияющее личико омрачается, будто тучка закрыла солнце. Губы складываются в обиженный бантик.

— Точно? — осторожно переспрашивает Назар, распиливая меня взглядом. Ну куда столько надежды-то?! Нечего на меня так смотреть! Пусть уже уходит!

— Безусловно, — намекаю, что спорить не имеет смысла, и слово мое камнем устремляется прямо в эпицентр детского разочарования. Внутри меня что-то тянет, очень чувствительно.

— Ладно, — соглашается Назар.

Ребята прощаются странно, совсем не по-детски. Назар с серьезным видом протягивает руку. Илья, вдруг ставший не по годам сосредоточенным, пожимает ее, глядя в мягкие глаза мужчины.

— Ты же придешь на мою тренировку? Обещал! — в голосе сына разливается совсем не просьба, а настоящее твердое требование, подкрепленное безграничным доверием.

Назар, мельком бросив на меня быстрый уточняющий взгляд, не получает от меня ответа. И тогда гость просто коротко кивает. Уголок его губ дрогнул в едва уловимой ободряющей улыбке, предназначенной только моему мальчику.

— Я обязательно придумаю что-нибудь.

— Я провожу, — заявляю.

Мы с Назаром выходим на лестничную площадку, дверь я прикрываю с глухим щелчком, отсекая теплый приветливый свет коридора.

Я прислоняюсь плечом к холодной стене, в жесте защиты скрещиваю руки на груди. Назар останавливается напротив, угрюмо копируя мою позу, его лицо кажется высеченным из гранита.

— Здорово поиграли, — начинаю я. — Ты, оказывается, еще и с детьми отлично ладишь.

— На самом деле нет. Просто он у тебя… такой…

— Какой?

— Замечательный.

— И вбил себе в голову, что ты его кумир, — продолжаю я. — Кумир, который все никак не выполнит предписания своего врача, — тяну с печальной улыбкой.

Он закрывает глаза на секунду, тяжело и шумно выдыхая.

— В понедельник, Анют. Честное слово. Всю эту канитель с МРТ… пройду я. А колено у меня просто чихает иногда. Износилось со временем. Старый я уже, понимаешь? И уйти не могу, и как раньше не могу.

— Восстановлением занимался?

— Занимался, но там, — он имеет в виду клуб, за который играл несколько лет, — слишком большие нагрузки, постоянные перелеты, отсутствие отдыха. Там не получается нормально восстановиться: или брать короткие перерывы, которые, по сути, ничего не дают, или уходить надолго.

— И ты уходил по чуть-чуть…

— Естественно.

— И это мало кого устраивало из руководства клуба…

— Ты же и сама все понимаешь. Кому нужен престарелый побитый облезлый пес?

Раз уж разговор заканчивается на такой доверительной ноте, то я не могу не спросить:

— Но здесь тоже постоянные нагрузки, и ты тоже играешь через силу.

— Нет, Анют, это несопоставимо. У меня физически не хватит здоровья конкурировать там с молодыми спортсменами. Зато мой опыт позволит пацанам из команды развиваться. Мы уже вместе много чего прорабатываем, даже если это незаметно. Я не хочу уходить в никуда. Я вообще не хочу уходить.

— Мое решение не изменится, — отрезаю я, но внутри уже подтачивает червь сомнения. Я вижу усталость в уголках его глаз, ту самую, что не показывают на льду. И решимость, когда, даже несмотря на усталость, во взоре горит огонь.

Назар резко выпрямляется, отталкиваясь от стены. В его взгляде, пристальном и горячем, вспыхивает что-то яркое.

— А если… — он делает паузу, прикусывая внутреннюю сторону щеки, подбирая слова. — Если ты меня все-таки отпустишь завтра. Это возможно? Ничего ведь критичного нет.

Хорошая ловушка. Пахнущая мужским упрямством и немного отчаянием. Понимаю, что он нужен команде, но:

— Нет, — звучит мой отказ, хотя он уже лишен стальной непреклонности, в нем отчетливо слышится сомнение. — Нет, Назар.

— Я понял. Слушай… насчет сегодняшнего.

— Тшшш. Ничего не нужно. Просто сделаем вид, что этого не было. Пока.

И скрываюсь за дверью. Я почти сбегаю от него, потому что это нереально тяжело — делать вид, будто бы ничего не произошло.

Через пару часов Илья, наконец, успокаивается. Он включил себе любимый ночник в форме голубой шайбы, а я укрыла малыша пледом. В зажатом кулаке Илюхи подмечаю крошечного пластикового хоккеиста: это бабушка его купила недавно.

— Я попить! — подскакивает с кровати. Кто бы сомневался…

Вдыхаю ванильный запах. В квартире пахнет печеньем, которое я пекла, чтобы заглушить тревогу: сынишка очень обрадовался.

Тишину вдруг взрывает резкий пронзительный звонок, и я поскорее несусь к телефону.

«Максим Леонидович».

Странно. Мы созваниваемся только по очень срочным вопросам. А тут еще и такое время… неделовое.

По спине пробегают ледяные мурашки.

Подношу трубку к уху, голос звучит ровно, но это стоит мне нечеловеческих усилий.

— Алло.

— Анна Юрьевна, добрый вечер, — бархатный, всегда выверенный голос сегодня отдает фальшью и тайным высокомерием. — Проясните, будьте добры, ситуацию с Черкассовым. Мне доложили о вашем… вето на завтрашнюю игру.

Ногти впиваются в ладонь, я заставляю себя разжать кулак.

— У него проблемы с коленом, Максим Леонидович. Когда этот игрок появился у нас в команде, я не получила об этом никаких сведений. А сейчас, когда я об этом узнала, мне нужна полная диагностика перед допуском.

На том конце подвисает тяжелая, многословная пауза. Я слышу, как руководитель откашливается.

— Ценю вашу проницательность, Анна Юрьевна. Однако… сам игрок жалоб не изъявляет. Активен, показывает результат. Его последняя игра — тому подтверждение. Мы инвестировали в этого спортсмена значительные ресурсы не для того, чтобы он пропускал выездные матчи из-за… гипотетических рисков. Кои всегда возможны.

Обтекаемые и железные слова давят на меня, сжимая грудь тисками. Я закрываю глаза, пытаясь собраться. Мне даже дышать нечем от возмущения.

— Без объективных данных я не могу оценить степень угрозы для его здоровья, — пробую парировать, но почва уходит из-под ног.

— Риски — неотъемлемая часть спорта, — заявляет он, и в его тоне проступает стальная основа. — Но есть также контрактные обязательства, ожидания совета директоров, интересы спонсоров. Настоятельно прошу вас пересмотреть решение. Если клинических проявлений нет, то, возможно, проблема… преувеличена? Пусть он играет. Обследования успеем провести и позже.

На меня накатывает волна горького бессильного гнева. Они не видели графиков с трекеров. Не чувствовали щелчок в его колене. Не слышали его доверительных признаний! Они видят в Назаре только актив: дорогой, звездный, обязанный приносить им дивиденды!

— Максим Леонидович, я все понимаю, как врач не могу…

— Анна Юрьевна, — он мягко, но неумолимо обрывает меня. — Я вас очень прошу. Как руководитель. Оставлять игрока такого уровня в резерве без оформленных, официальных медицинских противопоказаний — недопустимо для клуба. А также для репутации самого спортсмена. Это противоречит протоколу. Мы ведь всегда с вами понимали друг друга. Прошу вас.

Внутри меня нарастают бунт и протест. Внутренне не согласна, но понимаю, что по факту у меня нет на руках нужных документов, а я напрямую подчиняюсь руководству клуба! И Назар действительно играет великолепно, и нужен команде.

— Анна Юрьевна? — зовет меня Максим Леонидович после затянувшейся паузы.

— Хорошо, — снисходительно соглашаюсь. — Пусть выходит завтра. Но я закреплю свои рекомендации письменно. И если он все же получит травму на игре, вам придется вкладываться не только в другого «перспективного игрока», но и оплачивать лечение Черкассову.

Горькая темнота и ледяная решимость бушуют в душе, когда я прощаюсь с мужчиной и отбиваю вызов. Да, возможно, у Назара нет явных показаний для отстранения, но нужно трезво оценивать ситуацию: чтобы я могла проконтролировать и избежать обострения, мне нужны данные! Рано или поздно такой подход, как у них, закончится операцией! Здоровье — это слишком ценная и хрупкая штука! Тем более, в профессиональном спорте!

СМС приходит через полчаса. Я беру телефон дрожащими пальцами и подношу к лицу.

Назар: «Спасибо. Я не подведу. С понедельника — весь твой. Крепко обними Илью. И передай: держим удар. Включи ему запись».

И следом — голосовое. Я, стиснув зубы, нажимаю плей.

Из динамиков льется уверенный голос, нежный и с хрипотцой, совершенно непохожий на тот, что утром звучал в моем кабинете.

Назар: «Эй, капитан! Завтра давай вместе всех побеждать! Помни про крюк — веди ниже, чувствуй шайбу. Меня все-таки допустили к игре. Завтра постараюсь рассказать тебе, как сыграли».

Илья, услышав знакомые интонации, примчался, как ошпаренный. Его глаза вновь загораются ярким светом.

— Мам, можно я ему отвечу? Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!!!

Побежденная по всем фронтам, я молча протягиваю телефон. И следующие десять минут, пересиливая себя, наблюдаю, как мой сын, уткнувшись в экран и покусывая губу от усердия, азартно записывает голосовое сообщение в ответ, а потом заливается счастливым беззаботным смехом, слушая очередное аудио. Они обсуждают силовые приемы, выбор момента для броска. Назар объясняет терпеливо, с расстановкой, без тени снисхождения. Илья ловит каждое слово, кивая головой.

Обхватив себя руками, с холодной кристальной ясностью осознаю: я никогда не смогу дать ему этого. Чего-то особенного, мужского, вот этой магии, передающейся через взгляды, жесты и интонации. Крепкий мостик между детским миром и миром большого спорта построила не я. Это все Назар. Его кровь. Дурацкая!

Возможно, я и не права, что не открыла Черкассову всю правду. Но я помню и другое. Я слишком хорошо знаю, как выглядит изнанка этого спорта и души Назара. Как мосты, построенные на песке чувств, рушатся в одночасье, оставляя после себя лишь тину разочарования и соляные раны предательства.

Однажды он уже прошелся в грязной обуви по моей душе, не оглядываясь. Прогуляться в том же направлении, потоптавшись по душе моего сына, я не позволю. Никогда. Даже если для этого мне придется надеть ледяные доспехи.