АННА

Я сейчас разнесу что-нибудь! Он не принес ни снимков, ни анализов! Ничего!!!

Добрую половину тренировки я просидела в кабинете: от греха подальше. А теперь несусь к бортикам, как будто за мной сам черт гонится!

Внешне я ледяная статуя, внутри же все клокочет, шипит, как раскаленный металл, опущенный в воду.

Он что, вообще ничего не боится? Совсем надо мной издевается? Рациональная профессиональная ярость выжигает во мне все, кроме холодной решимости. Я жду. Терпеливо, как хищник. Пока тренер у доски что-то настойчиво чертит маркером, разбирая недавние ошибки на выездной игре, мой взгляд, как прицел, неотрывно ощупывает фигуру в номере тринадцать.

И в момент, когда все расходятся по углам, я, с мертвенной улыбкой, захожу в приложение на планшете, чтобы синхронизировать трекеры с сегодняшней сессией. Пальцы двигаются автоматически. Пока информация грузится, я глупо надеюсь на свою ошибку.

Данные выстраиваются на экране. Я щелкаю по его имени. И мир резко обрывается, уходя в стоп-кадр.

Статистика ужасающая! Сухие беспристрастные цифры кричат громче любого рупора!

Разбалансировка нагрузки: 68 % на правую ногу, 32 % на левую. Это, что б его, совсем не адаптация! Это — хромота!!!

Амплитуда сгибания в коленном суставе прилично снижена. Он физически не может согнуть ногу как надо!!! Смотрю на то, как работает его бедро: показатели зашкаливают, мышца трудится на износ, пытаясь стабилизировать то, что не держит сустав.

Я его сейчас на куски порву!!! Он обходит больное место, перенося вес с ошеломляющей, вымученной точностью. У него микрозадержки при разгоне и торможении, и мощность толчка просела катастрофически.

Я вздрагиваю, едва не роняя планшет. Да у него колено орет! А он это прячет! И, судя по диаграммам, боль усилилась. Конкретно так!

Ну все! Мое профессиональное терпение лопается.

Горячая злость ослепляет. У меня даже номера его телефона нет, чтобы вне тренировки промыть мозги! И эта мысль бесит нелепо и дико. Решаю молниеносно: после тренировки возьму его личное дело и вобью эти чертовы цифры. А сейчас он очень пожалеет, что прикидывался дурачком!

Хватаю свои коньки, фиксирую за секунду и ступаю на гладкую поверхность. Стараюсь скользить ровно, но лед под коньками нервно звенит, предательски выдавая мою ярость. Команда отрабатывает передачи. Я ловлю его взгляд и резким жестом подзываю. Он медленно подкатывает, срывая шлем, на лице его застывает равнодушная маска.

— Ты ходил на обследования? — мой голос звучит неприлично громко в общей суматохе. — Завтра игра.

— Нет, — отрезает он, глядя куда-то мимо моего уха.

В груди что-то хрустит и сжимается.

— Но хотя бы анализы?

— Нет.

Я сейчас не сдержусь и его ударю.

— ПОЧЕМУ?! — взрыв случается раньше, чем я успеваю успокоиться. Рука сама тянется и впивается пальцами в рукав его формы. Я делаю это прямо перед всеми.

Он недовольно переводит взгляд на мои пальцы, наклоняется ко мне, и его шепот обжигает кожу:

— Потому что не успел, Ань. Все на нас смотрят. Ты этого хотела? Слухов?

Я чувствую на себе десятки глаз, но меня уже не остановить. Цепляюсь за его рукав, как утопающий, и шиплю в ответ сквозь стиснутые зубы:

— Какого лешего ты творишь?!

— Аня. Убери руку, если не хочешь пересудов, — его голос низкий и опасный.

— Я сказала тебе съездить в клинику! Какого черта ты ослушался?! — я почти кричу, и тишина, наступившая вокруг, оглушает.

— Что происходит? — сухой командный голос тренера разрезает воздух, его лицо напряжено.

Я разжимаю пальцы, отступаю на шаг, выпрямляюсь. Внутри разворачивается ураган, но голос звучит четко, с убийственной уверенностью:

— Андрей Сергеевич. Я настаиваю на проведении дополнительных обследований Черкассова. На лед он выйдет только после моего полного одобрения. Это необходимо, чтобы исключить риски серьезной травмы.

Тренер бледнеет:

— А есть предпосылки?

Я смотрю ему прямо в глаза, без тени сомнения отвечаю:

— Как главный врач команды, я запрещаю Черкассову выходить на лед и участвовать в каких-либо нагрузках до тех пор, пока не получу на руки все результаты обследований, которые я ему выдала. Полный комплекс.

Тишина в зале становится звенящей. Все ребята замерли, превратившись в слух. Тренер медленно переводит взгляд на Назара. Его челюсть напряжена.

— Слышал? — выдает сурово.

Назар стоит, сжав кулаки. Глаза горят темным пламенем, губы сжаты в тонкую линию, короткая дрожь пробегается по подбородку.

— Да.

— Выполняй! — рявкает недовольно на Назара. — Без разрешения Анны Юрьевны на лед ни ногой.

Я, не глядя больше ни на кого, разворачиваюсь и ухожу. Спиной чувствую прожигающий взгляд: раскаленный, ненавидящий. Внутри меня не торжество и не ликование: во мне образовывается пустота, заполненная треском льда и гулким эхом собственного приказа.

Ровно через три минуты дверь моего кабинета с сухим треском отскакивает от стены, едва не срываясь с петель. Он врывается решительно, заполняя все пространство. Воздух сгущается, становится горьким от его ярости.

— Ты что творишь?! — возмущается Назар низким сдавленным голосом. — Меня не допустят завтра к игре! Ты понимаешь это?!

Я вскакиваю из-за стола, позволяя собственной ярости выплеснуться наружу:

— А почему ты игнорируешь мои инструкции?! Ты не в курсе, что эта самодеятельность может кончиться для ТЕБЯ операционным столом?! У тебя что, мозгов не хватает?!

Наши взгляды сталкиваются в воздухе: это искра от короткого замыкания, вспышка, от которой щекочет нервы. Он делает шаг вперед, и его крик горячо обжигает мое лицо:

— Ты не могла подождать?! Хотя бы до завтра!

— Нет! — бросаю слово, как камень. — Потому что сегодня у тебя уже колено распухло! Ты думаешь, я слепая?! Ты хотел на время заглушить все лекарствами, сделать для галочки чистый снимок и выйти играть! Но нет, дорогой!

Мне и шагу ступить некуда. Теперь между нами лишь несколько сантиметров. Я вижу, как радужка его глаз становится чуть темнее, меняя цвет. Как мускулы, напрягаются на его шее.

— Такое не прокатит! Будешь вечно сидеть на лавочке, если не будешь слушать мои рекомендации, а дальше тебя пнут под зад! И посмотрим, куда ты потом поползешь!

Воздух между нами становится опасно плотным и густым. В нем смешались наша старая боль, ярость, страх и что-то еще — опасное, запретное, то, что тлело все эти семь лет под пеплом. Мы дышим в унисон, а мир за стенами этого кабинета перестает существовать, когда он выбрасывает вперед руку и резко притягивает меня к себе.

НАЗАР

Она стоит в сантиметре и дышит мне в лицо. Глаза ее горят таким знакомым, таким безумно ярким огнем! А каждое слово, сорвавшееся с ее губ, — это шип, игла и удар ниже пояса, вместе взятые!

Аня доводит меня до края, дожимая. Заводит до темной, гуляющей по жилам дрожи. Я не могу, не должен! Но черт возьми, я уже не могу...

—...И посмотрим, куда ты потом поползешь!

Это последняя капля.

Внутри между ребер так отчаянно что-то щелкает, с сухим болезненным хрустом обнажая всю боль и злость, всю утрамбованную нежность к самой лучшей женщине в моей жизни, от которой я так легко отказался когда-то, что тоска этих семи лет неотвратимо выплескивается наружу.

Я неудержимо наклоняюсь вперед, но она не отступает. Наоборот, ее подбородок дерзко дергается вверх, грудь часто вздымается. Я вижу, как пронзительный взгляд на долю секунды смягчается, и этого мгновения мне хватает, чтобы потерять контроль окончательно.

Рвусь к ней навстречу одним движением, хватаю крепко, подгоняемый неудержимым отчаянием и безнадежностью. Я как магнит, заряженный обреченностью.

Мой поцелуй — это не ласка, а настоящая атака. Резкая, голодная, отчаянная попытка прикоснуться к ее губам, хоть раз еще ощутить их теперь уже запретный вкус. Мой мир взрывается белыми огнями, когда я чувствую, как она напрягает рот.

Бедрами толкаю ее к столу, не выпуская из рук и не отрываясь от нее ни на секунду. Мне приходится поддержать ее, когда она на секунду теряет равновесие.

Моя ладонь наконец скользит по затвердевшей спине, всю нерастраченную по отношению к Ане страсть я обрушиваю на ее рот, терзаю, не позволяя ей отклониться. Она что-то пытается сказать, но сейчас я ее не отпущу и не хочу слышать никаких возражений: адреналин бьет по мозгам.

И она… черт, она отвечает. Так же яростно! Ее зубы больно задевают мою губу, ее руки впиваются в мои плечи, не отталкивая, а притягивая. Этот ответ, этот встречный шквал, срывает меня с катушек.

Мы теряем равновесие, готовые разорвать друг друга на части.

Я рывком вжимаю ее тело в себя, Аня сопротивляется этому движению, и мы оба, сцепившись, как в драке, заваливаемся боком, задевая стол. Папка с бумагами с грохотом летит вниз. Со стола падает тяжелая подставка для ручек и ударяется об пол, разлетаясь с тихим щелчком. Но меня уже не остановить: я совсем дурной от нее...

Впиваюсь губами в шею, вбирая ее запах. Глажу, касаюсь, огонь в крови жжется кислотой. Целую безостановочно, глотаю Анюткино дыхание.

Все, что было после нее — способ заглушить то, что я натворил. Отказался от того, от чего здравые люди никогда не отказываются.

Я сам все сломал, и ее винить не могу. И приближаться к ней уже не имею права, но эта вспышка заставляет вновь почувствовать себя живым. Еще хотя бы раз просто к ней прикоснуться. Почувствовать себя тем молодым взбалмошным Назаром, который купался в своей первой чистой любви.

Прижимаю ее к себе, чувствуя каждой клеточкой. Скучал. Неимоверно! До невозможности! Когда я уехал, то звонил ей... спустя какое-то время, но звонил. А она поменяла номер. В первый же отпуск приехал к ней, испытывая дикое чувство вины, что подгоняло меня каждую игру: «Я приеду. Скоро. Вот выдастся возможность и примчусь к ней». Но когда оказался у ее двери, я услышал то, чего опасался больше всего: у нее уже все хорошо. Без меня. Видеть меня она не хочет: переболела, переступила. У нее новая жизнь, и мне в ней нет места. Решительная угроза в голосе ее отца не произвела на меня никакого эффекта. Но правда решила все: «Гоняй себе за кордоном, у нее своя жизнь здесь. У нее теперь своя семья. Я передам, что ты заходил, но, думаю, ей будет безразлично».

Так оно и было…

Тяжелый вздох вырывает меня из прошлого. Трясу головой, развеивая горестные воспоминания. Чтобы Аня не ударилась, легонько отталкиваю ее от стола и, не отпуская, плюхаюсь на узкую кушетку у стены. Совершенно хаотично и неуклюже. Она сверху, я — под ней. Держу ее за талию, но не пытаюсь удержать специально, а просто не могу разжать пальцы. Я и мечтать не мог, что когда-то снова к ней прикоснусь.

Она вся горит и прерывисто дышит мне в ухо. Ощущения убийственные. Я старался! Старался не замечать ее. Не видеть то, какой она стала, и горькую обиду в ее глазах. Даже сейчас я не прав, когда дотрагиваюсь до нее, я утратил все права уже давно, но видит бог, правда пытался держать свои эмоции в узде и держаться от нее подальше. А сейчас все. Взрыв.

Все мои внутренние НЕЛЬЗЯ разлетаются в клочья под нашими губами и ее сбивчивым дыханием. Я слышу каждый ее прерывистый выдох. Я столько хочу с ней сделать…

Мне не потушить пожар в груди. Адреналин и что-то другое, давно забытое, бушует в крови. Я сдвигаю ладонь, не отказываю себе в удовольствии забраться ей под халат, натыкаюсь на плотную ткань спортивных брюк. Как бы мне хотелось коснуться ее горячей кожи, с ума сойти можно! Аня вздрагивает, словно к ней уже вернулось осознание, а ко мне — нет... Она больше не подается мне навстречу, а упирается ладонями в грудь, но я уже одержим. Резко стягиваю с плеч белоснежный халат, хватаю ее затылок и вновь притягиваю к себе, вырывая еще один поцелуй.

Губами спускаюсь ниже, крепко прижимаюсь, языком прочерчиваю линию ключиц, настойчиво спускаюсь ниже...

Я не позволю ей отстраниться сейчас: растворяюсь в ней. Внутри все дребезжит, того и гляди, треснет, раскрошится и разлетится к чертовой матери.

Внезапно точечная боль простреливает губу, и я не могу не отреагировать.

— Ай, — резко оставляя ее рот, произношу я с легкой удивленной улыбкой, исследую поврежденную губу. Надавливать неприятно. — Ммм… Кусаешься?

Удовольствие затапливает. Я чувствую себя все тем же щеглом, которому она диагностировала растяжение колена. Сердце уже всмятку, но все равно поет. Поет впервые за семь лет, и идиотская улыбка не сходит с лица.

— Ты совсем с катушек слетел?! — возмущается нехило. — Отпусти немедленно!

— А я не могу больше соблюдать твои правила и делать вид, что мне все равно.

Тут что-то неожиданно щелкает. Не у нас, а где-то за дверью. Аня замирает, напрягаясь тут же!

Я уж думаю, может, показалось, но насмешливый нарочито медленный ледяной голос Леры уверенно стирает редкую улыбку с моего лица.

— Так это все-таки правда, — в ее интонации затаилась ядовитая смесь шока и злорадства и слышится ехидная улыбка. — Мне, значит, врал, что тут ничего серьезного, а сам бросаешься на кости, как оголодавший пес?