Драган сидел под невысоким, но густым лавровым деревцом, прислонившись спиной к стволу и прикрыв глаза. Солнце едва-едва преодолело зенит, и вокруг храма Святых Космы и Дамиана в Муо тут и там виднелись отдыхающие поодиночке и по двое-трое «рабочие». Все они пришли сюда за минувшую неделю, и все принадлежали когда-то к людям господарей Владичей.

Самому младшему минуло четырнадцать, самому старшему уже перевалило за семьдесят. Из собравшихся парень при встрече узнал, да и то с трудом, только пастуха Милана — тощего и высокого, с широкими ладонями и сломанным несколько раз кривым носом. В последний раз он видел этого косматого и диковатого на вид мужчину за день до того, как австрийцы взяли в осаду поместье. Отец отправил Милана за подмогой, надеясь на помощь других участников восстания.

Пастуха поймали, жестоко избили и, пустив пулю в живот, оставили подыхать у лесной тропки. Его подобрала и выходила женщина, про которую говорили, что она ведьма. Милан лишился правого глаза и половины зубов, а когда разговаривал, то заикался — и тем сильнее, чем больше волновался. Он пришел в Муо на следующий день после того, как Драган добрался до места встречи. В накинутой на плечи бараньей шкуре и такой же шапке, вооружённый топориком на длинной рукояти и пастушьим посохом, который загрубелые ладони, солнце и время отполировали и сделали угольно-чёрным.

Не спрашивая дозволения, пастух теперь всюду тенью следовал за молодым господарем, взяв на себя обязанности его телохранителя. Вот и сейчас он устроился чуть ниже по склону, под обломанным бурей стволом старой сосны, сплошь покрытым пурпурными цветами глицинии. Пареньку Милан виден не был, но Драган знал, что стоит лишь негромко позвать — и тот немедленно покажется. При этом сам пастух уж наверняка не смыкал глаз, внимательно оглядывая склоны вокруг маленькой церковки.

«Люди пойдут за тобой по праву рождения, но ещё лучше, если они пойдут за тобой из уважения», — советовал когда-то капитан Балач. Ещё он учил воспитанника, что командир не может требовать от своих солдат того, чего не способен выполнить сам — и потому Драган, едва оказавшись у старой церкви и представившись настоятелю, скинул жилет и принялся за работу.

Молодежь, откликнувшуюся на разнесённый монахами призыв, удивляло, когда они являлись в Муо, и видели господаря в одних штанах и рубашке, то упорно склонившимся над каменным блоком с зубилом и молотком в руках, то старательно замешивающим известковый раствор. Однако люди постарше только одобрительно кивали, и молча присоединялись к работе. В итоге к концу недели в распоряжении отца Адриана неожиданно оказалось три десятка толковых и умелых работников, и можно было в самом деле поверить, что вся суета на площадке связана сугубо с ремонтом.

Однако под полом ризницы в тайнике уже были спрятаны четыре ящика с австрийскими винтовками, доставленные однажды ночью Лазарем и двумя его контрабандистами на маленьком ялике. Правда, это были лишь старые дульнозарядные «Лоренцы», взятые пруссаками в качестве трофеев в 1866 году, и не попавшие под переделку. Всего 24 винтовки и по 20 зарядов на каждую, личный вклад Стояновича в предстоящее восстание. Ещё у пятерых ветеранов прошлого выступления имелись совсем уж древние ружья AN — наследие французов, оставивших Котор в 1813 году, и одновременно память о том, как черногорцы были вынуждены отдать завоёванное собственной кровью побережье Боки Которской.

Каждый вечер в оливковой роще выше на склоне, где густое переплетение ветвей надёжно скрывало людей от любопытных глаз, отряд Владича упражнялся с оружием. Из-за нехватки боеприпасов и опасений привлечь внимание, стрелять по мишеням было нельзя, так что приходилось просто отрабатывать заряжание, надеясь, что это впоследствии поможет. Драган, которому во время обучения доводилось встречаться со всеми основными образцами европейского вооружения, мысленно раз за разом благодарил своих прежних учителей из школы навигаторов.

Вместе с тем он с горечью осознавал, как недостаёт его собственным бойцам практики. Хотя бы полсотни зарядов для каждого, чтобы привыкнуть к ощущению отдачи, грохоту выстрела, запаху пороха. Чтобы научиться соразмерять расстояние и положение цели, возможность движения противника и скорость полёта пули — и из этого пёстрого отряда получилась бы достаточно грозная сила.

С холодным оружием дело обстояло гораздо лучше. Имелся солидный запас старых сабель и палашей, лёгких топориков на длинной рукояти — излюбленного оружия пастухов и охотников. Было в достатке кортиков, кинжалов и ножей, так что каждый из бойцов располагал по меньшей мере двумя-тремя клинками, которые ему было приказано содержать в идеальном состоянии. Вечерние учения с ружьями обычно заканчивались смотром остального вооружения.

Сам Владич всё это время привыкал к опанкам и тому, как они вели себя на суше. Под кожаной подошвой ощущался каждый камушек, каждая неровность рельефа — и хотя парень уже успел набить мозоли, и даже разок проколоть ступню особенно острым сучком, всё-таки преимуществ у черногорской обуви было больше. В опанках можно было совершенно бесшумно красться по склону, не боясь зашуршать палой хвоей или высохшей травой. Пальцы на ногах, казалось, приобрели такую же цепкость, как и на руках: Драган несколько раз пробовал вскарабкиваться на выступы скал — поначалу выбирая для этого самые невысокие — и не мог не признать, что итальянские туфли ни за что не позволили бы так хорошо выбирать опору и так надёжно удерживать перенесённый вес. Стремясь к тому, чтобы кожа на ступнях поскорее загрубела, парень старался как можно чаще ходить на стройке босиком, чем ещё больше удивлял молодых бойцов, которые даже за работой не расставались ни с жилетами, ни с расшитыми поясами.

— Г-господарь, — Милан шагнул в сторону, и из-за его спины показался молодой Велько, старавшийся отдышаться после крутого подъёма.

— Господарь, отец Адриан просит вас заглянуть в церковь. У нас гости.

— Гости? — с лёгким удивлением переспросил Драган. — Кто-то ещё пришёл?

Велько стянул с головы капу и с отчаянием взъерошил чёрные волосы.

— Пришёл, господарь, только не в отряд. А, может, и в отряд… В общем, отец Адриан велел не болтать зря, а позвать вас вниз, чтобы вы сами увидели и решили.

Владич растерянно взглянул на Милана. Пастух едва заметно шевельнул плечами, обозначая готовность принять любое решение командира. Сорвав лист лавра, Драган зашагал вниз, растирая зелёную пластинку в руке. Терпкий запах поплыл над дорожкой, смешиваясь с ароматом цветущей глицинии.

Увидев, что молодой господарь спускается к церкви, остальные бойцы тоже неспешно потянулись в ту сторону, полагая, что перерыв окончен, и пора снова приниматься за работу. У дверей храма стоял отец Адриан; склонив голову на грудь и нахмурив брови, хорват размышлял о чём-то. Завидев Драгана, он обернулся на дверь церкви, потом сделал несколько шагов навстречу Владичу и, понизив голос, сказал:

— Господарь, вас ждут внутри.

— Да что с вами всеми такое? — не выдержал парень. — К нам что, явился сам комендант Котора, и просит принять его капитуляцию?

Священник улыбнулся:

— Позвольте совет, господарь.

— Совет?

— Не решайте сгоряча.

— Сгоряча? — растерянно повторил тот, уже толкая тяжёлую створку.

Дверь мягко повернулась на хорошо смазанных петлях. На парня пахнуло прохладой каменного здания, запахом ладана и воска. На первой скамье, склонившись, будто в молитве, сидела невысокая фигура в белом, с белым же покрывалом на голове. Драган зашагал к ней, и на тихий шаркающий звук подошв девушка встала со скамьи, обернулась и подняла руки, отодвигая покрывало назад и открывая лицо.

Драган усилием воли заставил себя не менять темп шага и не отводить взгляд. Незнакомка была удивительно хороша: с красиво очерченными бровями, нешироким тонким носом, изящной линией губ и кошачьим разрезом томных глаз, внимательно следивших за ним из-под длинных пушистых ресниц. Владич отметил про себя, что наряд девушки — рубашка, юбка, жилет, покрывало — был расшит синей и золотой нитью, а пояс, менее широкий и более изящный, чем мужские чемеры, украшали ряды мелких золотых бляшек. Незнакомка явно происходила из богатого рода, однако таковых в Боке Которской осталось немного, и почти все они выступали на стороне австрийцев.

Словно чтобы подтвердить возникшие у него опасения, девушка гордо вскинула голову и под сводами храма прозвучал её мелодичный голос с вкрадчивыми, похожими на кошачье мурлыканье, нотками:

— Доброго тебе дня, господарь Владич. Я — Эва Урош.

Драган замер, словно уткнувшись в стеклянную стену, и невольно быстро огляделся влево и вправо, будто ожидая увидеть выходящих из-за колонн убийц. Но в храме были лишь они двое. Томные глаза приоткрылись чуть шире, в медовой глубине их заплясали насмешливые искорки.

— Доброго тебе дня, госпожа Урош. Могу ли я узнать, кем доводился тебе покойный Петар Урош?

— Отцом.

Парень легонько кивнул, как если бы услышанное подтверждало то, что он и так знал. Теперь её глаза недобро сощурились.

— Говорят, тебе известно, как он умер?

— Кто говорит?

— Люди, — Эва небрежно махнула рукой, обозначая разом всех, и никого конкретно.

— Люди правы, — ещё раз медленно кивнул Драган, раздумывая над тем, зачем могла явиться сюда эта девушка, и что ей, в сущности, может быть известно. По всему выходило — слишком многое.

— Так как же это случилось?

— Его убила моя бабушка, — спокойно ответил парень. Потом, помедлив, добавил:

— К сожалению, я был тогда ещё слишком мал. Иначе сделал бы это сам.

В её взгляде промелькнула то ли подавляемая вспышка ярости, то ли тщательно скрываемый интерес к собеседнику. Белая юбка чуть всколыхнулась: девушка сделала несколько шагов навстречу парню, и тот инстинктивно засунул большие пальцы за кушак, нащупывая спрятанную в ткани наваху, с которой никогда не расставался.

— Люди ещё говорят, что ты вернулся, чтобы снова попытать счастья с австрийцами, — она не спрашивала, а утверждала. Драган молча слушал. — У тебя, наверное, есть причина думать, что на этот раз всё будет иначе, чем десять лет назад?

— Не сочтите за оскорбление, госпожа, но вы едва ли можете помнить, что было десять лет назад.

Она вздрогнула, словно он не просто оскорбил её, но ударил. Потом фыркнула насмешливо и, к удивлению парня, склонила голову набок, уже откровенно разглядывая его.

— Что ж, это верно. Я на год младше вас, господарь. Но я всё прекрасно помню.

— Вы пришли за моей жизнью? — спокойно поинтересовался он, хотя каждая клеточка тела уже замерла в напряжённом ожидании, и весь Владич теперь походил на сжатую пружину, готовую сработать при малейшем сигнале.

— Ещё не знаю, — пожала плечами Эва. — А должна?

— Это вам решать.

Она отвернулась от собеседника, будто заинтересовавшись алтарём. Частично его закрывали наполовину собранные леса, за которыми проглядывали белые оштукатуренные стены — итальянский художник, нанятый со своими подмастерьями для росписи, ещё не приехал. Пользуясь тем, что госпожа Урош не смотрит на него, Драган повторно посмотрел по сторонам, проверяя, нет ли кого-нибудь в церкви помимо них — хотя в маленьком храме, в общем-то, спрятаться было негде.

— Зачем вы здесь? — поинтересовался он, понимая, что девушка не станет продолжать разговор без этого вопроса.

— Чтобы предложить помощь, — обернулась к нему Эва.

— В чём?

— В том, что вы делаете.

— Мы ремонтируем церковь, — развёл он руками в стороны, но в ответ снова услышал насмешливое фырканье:

— Надо же, сколько истовых паломников пришли сюда совершенно бесплатно… Может быть, вы не будете делать из меня дурочку? Это, знаете ли, даже как-то обидно.

— Прошу прощения, — Драган приложил правую ладонь к сердцу и чуть склонился.

— Извинения приняты, — она слегка наклонила голову в ответ. — Я пришла предложить помощь в борьбе против австрийцев.

— Разве роду Урош плохо живётся при австрийцах?

— Эта жизнь, плохая или хорошая, подходит к концу. Нужно смотреть в будущее, а не думать о прошлом.

— Вы предлагаете помощь тем, кто виновен в смерти вашего отца? — уточнил Драган.

Женские глаза снова полыхнули то ли яростью, то ли презрением. Некоторое время Эва молча раздумывала, а затем сказала:

— Петар Урош не был моим кровным отцом. Моя мать — вдова Светозара Милошевича.

— Старший из братьев Милошевичей? — уточнил парень, вспоминая уроки Вука и рассказы бабушки. — Тот, что командовал которскими добровольцами в войне с османами, в 1862 году?

— И погиб под Острогом, — кивнула девушка. — За два месяца до моего рождения. Урош женился на моей матери и вырастил меня, как родную дочь. Я знаю, каким человеком он был, — медовые глаза встретились с тёмно-карими, и Драган почувствовал за внешней томностью огромную силу воли. И что-то ещё. Что-то, неуловимо напомнившее ему взгляд бабушки. — Но меня он ни разу не обидел.

— Рад за вас, госпожа, — отозвался Драган.

Она проигнорировала сказанное им, и продолжила:

— Я знаю, что Петар Урош собирался сделать — и чем это для него закончилось. Это был его собственный выбор, и он принял последствия. Я не ищу кровной мести и не считаю, что мы с вами что-то должны друг другу.

Владич кивнул, показывая, что оценил такое решение.

— Не заблуждайтесь. Я не буду помогать вам просто так. Всё имеет свою цену.

— И какова цена вашей помощи? — поинтересовался Владич.

— Владения моего отца, — тут же ответила Эва. — Австрийцы отобрали их, прикрываясь тем, что моя мать якобы укрывала в своём доме повстанцев в шестьдесят шестом году.

— А она их укрывала?

— Это не имеет значения, — мотнула головой девушка. — И я хочу, чтобы…

— Имеет, — жёстко перебил её Драган. Та осеклась, и на секунду вид у неё стал такой, словно она собирается влепить собеседнику пощёчину. Однако Эва быстро взяла себя в руки, и уклончиво ответила:

— Возможно, что так.

— Возможно?

— Можете сами спросить у неё при случае.

— Допустим. Австрийцы, однако, решили, что это так?

— Именно. И отобрали все владения отца. Если бы не Уроши — нас с матерью выслали бы из страны. Или даже хуже.

— Какой резон Урошам был вступаться за вас после смерти Петара?

— Денежный, разумеется, — губы девушки скривились в горькой усмешке. — Отец в своё время сделал несколько тайников, спрятав в них золото и серебро — как раз на подобный случай. Мать отдала Урошам несколько в обмен на наше спасение, а остальные держит втайне, потому что знает: рано или поздно они захотят ещё. Уроши сейчас сильны, как никогда, и вы правы — им нет никакого резона защищать нас даром.

— Почему кому-нибудь из их мужчин просто не жениться на вашей матушке? Или на вас?

— Потому что ни она, ни я этого не желаем, — гордо вскинула голову девушка. — В одну реку не вступают дважды.

— Значит, за владения отца…

— И возвращение родового имени.

— …и возвращение родового имени вы предлагаете мне помощь?

— Да.

— В каком виде? Денег? Сейчас от них не будет никакого проку — чтобы купить оружие и припасы, потребуется не меньше месяца. Мы попросту не успеем.

— Вы не сильны в торговле, — насмешливо заметила девушка. — Но я предлагаю вам не только деньги, но и людей. Многие остались верны памяти Светозара Милошевича.

— То есть вы выставите и вооружите отряд?

— Он уже вооружён и готов действовать.

— И вы передадите отряд мне? — с недоверием спросил Драган.

— Нет. Но я готова командовать им под вашим началом.

— Вы? — парень не смог скрыть удивления в голосе.

— Не вы ли велели своим посланцам говорить с женщинами? — насмешливо уточнила Эва.

— Со старшими женщинами, — угрюмо отозвался он.

— Это не меняет сути. Значит, вы имеет представление о том, на что способна женщина. Ещё бы, с такой-то бабушкой! — она хитро прищурилась, на губах мелькнула улыбка. Но тут же девушка снова посерьёзнела. — Отряд пойдёт под моим началом, и никак иначе. А если вы откажетесь — мы будем действовать самостоятельно.

— Против нас? — теперь уже парень не мог скрыть иронию в голосе.

— Против австрийцев. Если потребуется — против вас. Против всех, кто встанет у нас на пути. Мы не желаем чужого, мы только возвращаем своё.

Драган помолчал, взвешивая все «за» и «против». Потом пожал плечами:

— Хорошо. Обещаю, если вы нам поможете и дело удастся, дворец, дома и земли Милошевичей вернутся к вам. И раз вы хотите рисковать собственной головой — меня это, в сущности, не ка… Что вы делаете?

В руках у Эвы блеснул короткий изогнутый кинжал, и Владич даже отступил на шаг, решив, что это всё-таки ловушка, и сейчас последует удар. Однако девушка спокойно продемонстрировала ему раскрытую левую ладонь, а затем остриём лезвия провела по ней. Алая полоса, сначала не толще нити, стала расширяться на глазах.

— Слово это слово. А кровь — это кровь, господарь.

Она стояла неподвижно, всё так же вскинув левую руку с растопыренными пальцами. Первые алые капли из разрезанной ладони уже упали на церковный пол. Драган молча сунул руку в кушак, достал наваху и со щелчком раскрыл лезвие. В глазах Эвы вспыхнул уже знакомый огонёк, и парень понял: она прекрасно знала, что он пришёл не с пустыми руками. Плавным, отработанным за годы ученичества движением, Владич разрезал ладонь, и поднёс её к руке девушки.

Две раны соприкоснулись. Кровь, смешиваясь, капала на каменные плиты. Взгляд тёмно-карих глаз встретился с томным взглядом медовых — и Драгану показалось, что он только что, сам того толком не заметив, круто переменил собственную жизнь.