Ранним утром 5 мая 1876 года на нешироком пятачке между пристанями и городской стеной шумел традиционный пятничный рынок, где людская разноголосица переплеталась с квохтаньем кур, блеяньем овец и редкими пронзительными выкриками трудолюбивых осликов, навьюченных нехитрыми товарами. Один такой серый зверь с печальными глазами стоял на самом краю рынка, возле Углового бастиона, увешанный связками хвороста. Высокий одноглазый мужчина в низко надвинутой барашковой шапке торговался с покупателями — продавец заикался и растягивал слова, отчего торг, и без того неспешный, шёл совсем уж медленно. Большинство, не выдержав, просто уходили, отказавшись от попытки сбить цену у упрямого торговца.

За соседним прилавком из неструганых досок, уложенных на козлы, устроился уже немолодой и грузный мужчина, который сиплым голосом зазывал покупателей на свежий улов. При этом то и дело из-под прилавка появлялись продолговатые плетёные корзиночки, обёрнутые в несколько слоёв вощёной бумаги. Контрабандные сигареты переходили из рук в руки, а несколько австрийских солдат, лениво прохаживавшихся туда-сюда по рынку, делали вид, что не замечают происходящего. В зубах у каждого дымилось по такой же сигарете.

Плетёнки с куревом доставал молчаливый паренёк лет пятнадцати, время от времени оглядывавший рынок, причалы со стоящими у них судами и приземистую массу бастиона. Иногда, по знаку продавца, вместо сигарет из-под прилавка появлялись перевитые соломенными жгутами бутылки. С полчаса тому назад, когда рынок только-только начинал свою работу, несколько таких бутылок в плетёной корзинке были подняты на бастион, и сейчас из них, должно быть, угощались часовые, дежурившие у орудий.

Драган смотрел, как на противоположном берегу бухты солнечная полоса медленно спускается вниз по склону, и прикидывал, что сейчас Эва с её людьми уже должны были пройти через ворота Гурдича. По составленному плану отряд Милошевичей должен был изображать похоронную процессию, но Владичу, несмотря на все заверения девушки, казалось сомнительным, чтобы австрийцы не заподозрили подвоха, когда среди скорбящих увидят сплошь мужчин. Поэтому только годами воспитывавшаяся выдержка позволяла ему сейчас спокойно улыбаться на шутки покупателей и быстро подавать Лазарю сигареты и выпивку.

«Дельфин» Стояновича был пришвартован чуть дальше, напротив бастиона Гурдича. В его трюме дожидалась сигнала половина людей Драгана — те, кто не изображал сейчас покупателей или праздных зевак в толпе на рынке. Общий замысел был прост и, как заметил с усмешкой Лазарь, безумен. Взять Цитадель с имеющимися силами нечего было и думать, поэтому Драган решил захватить Ратушу и коменданта Котора. Имея в своих руках такого пленника, можно было потребовать освобождения заложников из Цитадели, тем самым обойдясь в непростом деле малой кровью.

Парень знал, что большинство бойцов решительно настроены вырезать всех австрийцев, до кого только сумеют дотянуться — и поэтому позаботился о том, чтобы до каждого был доведён приказ по возможности брать врагов живыми. Одновременно примкнувшие к готовящемуся нападению рода должны были атаковать гарнизоны в Тивате, Будве и Херцег-Нови, а совсем уж маленькие отряды уже с ночи выдвинулись к строящимся крепостям, включая Врмац. Превлаку и Мамулу решено было до поры оставить в покое, потому что для их штурма потребовалась бы артиллерия, а во втором случае — ещё и флот.

Драган понимал, что гарнизон Цитадели, даже под угрозой для жизни коменданта, может отказаться от переговоров, а то и казнить заложников прямо на глазах у всего города. Однако это бы означало неминуемое всеобщее восстание, и только полнейший дурак, или, напротив, убежденный палач, мог решиться на подобный шаг. Беда была в том, что Владич не имел никакого представления о том, к какому именно типу людей относится майор Вильгельм Мозер — заместитель коменданта Котора, оберст-лейтенанта Карла фон Йона. Уже месяц майор не покидал Цитадели и, по слухам, тщательно подготовил её к возможной осаде.

Тяжёлый, низкий гул колокола на соборе Святого Трифона вырвал парня из его размышлений, и в тот же миг мирная пастораль рыночной площади исчезла без следа.

Несколько человек, только что толкавшиеся между лотками, приценивавшиеся к товарам или просто покуривавшие, устроившись на причальных кнехтах, при звуках набата набросились на ближайших патрульных. Австрийские солдаты, вышагивавшие по двое, даже не успели толком осознать, что произошло. В несколько секунд все они были скручены — некоторые при этом получили по нескольку крепких затрещин, а двум-трём досталось по головам и короткими дубинками. Затем пехотинцев надёжно связали и уложили в ряд на досках пристани, заткнув рты тряпками.

Драган и Лазарь, услышав условный сигнал, вытащили из мешков под стойкой мотки верёвки с «кошками» на конце и, подскочив к стене бастиона, одновременно метнули крюки. Ещё одна «кошка», освобождённая из вязанки хвороста и брошенная рукой Милана, зацепилась за край стены секундой позже. Владич не мог видеть, но точно знал, что на противоположной стороне бастиона происходит то же самое.

Там, у подножия стены, устроившись на каменных блоках, четверо «рыбаков» азартно резались в домино, собрав вокруг себя с десяток «зрителей». Удар набата, словно пружина, заставил их вскочить на ноги, и припрятанные до поры крючья полетели на стену бастиона. Первая четвёрка нападающих была уже на половине пути к парапету, когда занятые выпивкой и разговорами артиллеристы, не заметившие творящегося внизу, всё-таки забеспокоились: погребальный звон звучал как-то уж слишком долго и надсадно.

Первый выстрел прогремел, когда Владич подтянулся над краем парапета. Вскрик раненого и тяжёлый удар о землю сорвавшегося вниз тела потонули в одновременно разъяренном рёве множества глоток, которому ответил такой же отчаянный вой и ор со стороны соборной площади. Драган увидел перед собой наполовину скрытую в стенной нише 50-миллиметровую горную пушку — эти «сталебронзовые» орудия, созданные по проекту генерала Ухациуса, только сравнительно недавно начали поступать в войска. Ещё одна пушка располагалась в такой же нише на другом краю бастиона, которая позволяла держать под обстрелом дорогу вдоль бухты и городской стены. Из рассказов брата Ареция молодой господарь знал, что третье орудие батареи установлено на бастионе Гурдича, а четвёртое — на Круглом бастионе, с северной стороны города.

Трое уцелевших «рыбаков», успевших перемахнуть через край стены, уже схватились в рукопашной с артиллеристами. Чёрные жилеты черногорцев и бурые мундиры австрийцев мелькали в облаках поднятой пыли. Мгновенными проблесками вспыхивали в свалке штыки и ножи. Сыпались сербские и немецкие ругательства, слышалось тяжёлое хриплое дыхание людей, полностью потерявших контроль над собственной яростью. У самого парапета, привалившись к нему, полулежал один из австрийцев, и камень под ним быстро темнел от расплывающейся лужи крови.

Штатный расчёт каждого орудия составлял семь человек, но в это майское утро при пушках дежурили только по двое часовых. Однако на помощь товарищам пришли четверо пехотинцев, патрулировавших участок стены между Угловым бастионом и бастионом Гурдича — так что теперь против троих черногорцев дрались сразу шесть австрийцев. Седьмой, по виду всего на два-три года старше господаря, как раз целился в следующую четвёрку «рыбаков», показавшуюся над краем парапета.

Драган метнулся к нему, на ходу раскрывая наваху — даже за шумом боя ему были хорошо слышны хищные щелчки пружины. Левой рукой Владич ударил стрелка под запястье, заставив того непроизвольно вздёрнуть ствол карабина вверх. Громыхнул выстрел, пуля ушла в небо, а испанский клинок уже был всажен по самую рукоятку в левый бок австрийца.

Как учил когда-то сеньор Маджоре: снизу вверх, под рёбра, прямо в сердце. В первый раз кажется, что проткнуть кожу и мышцы, да ещё не попасть при этом в кость, очень трудно — но потом привыкаешь. Ко всему привыкаешь. Драган в своё время, по совету пьемонтца, отправлялся практиковаться на венецианские бойни, проводя часы за ударами по свиным тушам. Постепенно он действительно привык, и давным-давно забыл свой страх крови и своего первого убитого кролика.

Австриец успел в изумлении наполовину обернуться, но огонёк жизни быстро погас в его глазах, тело разом сделалось грузным и неуклюжим, боком заваливаясь вперёд, на орудийный лафет. Позади и слева раненым медведем взревел Милан: Драган обернулся и успел заметить, как на пороге порохового погреба оседает на колени фельдфебель с всаженным в череп пастушьим топориком, и как из безвольно уроненных рук выпадают сабля и револьвер.

Лазарь, с собственным пистолетом в одной руке и кинжалом в другой, кинулся в гущу схватки. За массивом Ратуши трещала постепенно нарастающая беспорядочная стрельба, слышались крики и обрывки команд. Драган мельком взглянул влево, за парапет, через который они перелезли: со стороны Морских ворот спешило подкрепление. Не мешкая, парень вытащил из тела артиллериста клинок, свалил труп с лафета на землю и остриём ножа уколол свою левую ладонь. Потом быстрым движением полоснул убитого по горлу и тут же прижал к ране проколотую руку.

В несколько мгновений мир вокруг замедлился, воздух превратился в густую липкую патоку, и время перестало существовать. Сражавшиеся у парапета замерли в самых нелепых позах, с трудом пытаясь продолжить начатые движения, но при этом продвигаясь всего лишь на какие-то миллиметры. Четвёрка солдат, бежавших от Морских ворот по стене, похоже, собиралась вскинуть ружья и дать залп по Владичу, и парень ещё увидел, что Милан успел наполовину выскочить из-за угла каземата, закрывая от пуль хозяина.

Драган запомнил это — хотя закрывать его не требовалось. В глазах молодого господаря тёмно-карий цвет радужки вдруг сменился на чёрную бездну беззвёздной ночи, и казалось, что сама эта бездна выпустила из своих глубин порыв ураганного ветра. Шквал, которому были нипочём ни сгустившийся воздух, ни остановившееся время, налетел на солдат и, словно брошенный мяч кегли, смёл их с каменных плит вниз, в узкий проулок между городской стеной и ближайшими к ней домами.

Парень отдёрнул руку от убитого им австрийца, и действительность тотчас вернулась к нормальному течению событий. Вот с воплем полетел за парапет один из артиллеристов, сбитый с ног Лазарем Стояновичем. Вот недоумённо оглянулся на хозяина Милан, а пехотинцы в белых мундирах уже упали — кто на крыши жавшихся к укреплениям сарайчиков, кто — менее везучий — на мостовую.

Стрельба теперь слышалась и у бастиона Гурдича. «Рыбаки» — после схватки на ногах остались девять человек — деловито снимали с австрийцев патронташи, карабины и винтовки, походя добивая раненых. Двое артиллеристов и один пехотинец со связанными за спиной руками лежали у лафета второй пушки. С рынка через стену лезли ещё повстанцы, внизу человек пять, вооружённые трофейными винтовками, деловито перетаскивали захваченных пленников на два австрийских паровых катера.

— Лазарь, бери всех, — приказал Драган, жестом руки охватывая «рыбаков», — и к Гурдичу! Как только закончите там — возвращайтесь.

Контрабандист кивнул, и вместе с «рыбаками» бегом направился на юг, к ещё сопротивляющемуся бастиону. Снова зазвучали выстрелы, теперь гораздо ближе, и несколько пуль сплющились о камни парапета, а одна, со звоном отскочив от лафета пушки, упала к ногам Владича. Парень поднял глаза: стреляли из окон Ратуши. Похоже, Эва не смогла отвлечь на себя внимание всех австрийцев, бывших в здании — или же кто-то случайно заметил происходящее на бастионе.

— Вперёд! — распорядился господарь, подбирая револьвер убитого фельдфебеля. — Вы, трое — держите окна!

Окна ратуши в южном крыле подходили почти вплотную к городской стене, здесь между укреплениями и зданием оставался зазор всего в метр шириной. Захлопали выстрелы, зазвенели разбитые стёкла: трое черногорцев, укрывшись, насколько это было возможно, возле пушек и каземата, пытались избавиться от вражеских стрелков.

Драган ещё ощущал в себе остатки пропущенной через тело силы, и, прикрыв глаза, сконцентрировался, собирая её всю в один невидимый ком, а потом направляя этот ком в ближайшее парное окно. Стёкла в частых переплётах разлетелись на мириады крохотных осколков, а высокие деревянные рамы будто вмяла в комнату чудовищная сила, оставив только зияющие провалы. Владич коротко разбежался на неширокой стене, и прыгнул в оконный проём.

Опанки скользнули по стеклянному крошеву и деревянным щепкам, но господарь устоял на ногах и быстро огляделся: три письменных стола, шкафы с документами, но никаких людей. Впрочем, где-то в коридоре уже слышался быстрый топот, и едва парень успел отойти в сторону, давая место следующему бойцу, как дверь распахнулась, и на пороге возник человек в штатском, вооружённый двумя револьверами.

Австриец выстрелил одновременно с черногорцем. Одна пуля оцарапала Драгану левую щёку, вторая попала в только что запрыгнувшего в окно крепкого старика. Тот отшатнулся, выронил из рук винтовку и сполз по стене, зажимая рукой рану. Пуля самого Владича ударила противника в левое плечо, заставив на мгновение прекратить пальбу.

Парень тигром метнулся к австрийцу, мысленно впервые порадовавшись тому, насколько скользкой была его обувь: кожаная подошва опанок не хуже коньков пронесла их владельца по навощённому паркету, и Драган, уже падая, подсёк под ноги не ожидавшего такого манёвра австрийца. Чиновник взмахнул руками — правда, ему хватило сноровки не выпустить оружие — и повалился на спину, придавив своим весом ноги Владича. Дотянуться до живота из такой позиции было нереально, но сеньор Маджоре не раз напоминал, что пах — тоже очень болезненное место, а в бою не время думать о честных и нечестных приёмах.

Австриец взвизгнул, когда почувствовал вонзившуюся в тело холодную сталь, и разом забыл про свои револьверы. Прежде, чем чиновник успел что-либо сделать, а сам Владич — высвободиться из-под лежавшего поверх него врага, рядом с ними выросла фигура паренька примерно одного с господарем возраста. Юный черногорец вскинул трофейный карабин, грохнул выстрел и визг раненого тут же оборвался.

По комнате плыл кисловатый запах пороха. В помещение один за другим перебирались остальные бойцы отряда. Трое оставленных для прикрытия стрелков продолжали палить по окнам ратуши. Драган поднял один из брошенных австрийцем револьверов и молча протянул его своему помощнику. Паренёк улыбнулся, сунул оружие за кушак и исчез в коридоре. Владич, подобрав второй револьвер, напоследок обернулся: подстреленный старик у стены смотрел перед собой уже невидящими остекленевшими глазами.

— Вперёд, — снова повторил господарь, выходя в коридор.